Картошка чистилась на автомате. Марина скоблила ножом по шершавому боку, а мысли были где-то далеко, в списке дел на завтра: записать Диму к стоматологу, проверить у Кати уроки, не забыть купить коту корм. Привычная, уютная карусель домашних забот, которая крутилась уже пятнадцать лет, не сбавляя хода. Из большой комнаты доносилось бормотание телевизора и редкие щелчки — муж, Анатолий, переключал каналы, не находя ничего интересного.
Он вообще в последнее время стал тихим. Не задумчивым, как бывало раньше, когда он обдумывал новый проект на работе, а именно тихим, отстранённым. Словно сидел под стеклянным колпаком. Марина списывала это на усталость, на аврал в его строительной фирме, на весенний авитаминоз — на что угодно, лишь бы не думать о плохом. Плохое случалось с другими, в сериалах и в рассказах подруг. А у них была семья. Крепкая, как ей казалось. Двое детей, трёхкомнатная квартира, дача. Фундамент, заложенный годами.
— Толь, ужинать будешь? Пюре почти готово, — крикнула она, смывая с рук крахмал.
— Не хочу, — донеслось из комнаты. — Кофе выпью.
Марина вздохнула. Уже неделю он почти не ел дома. Приходил поздно, утыкался в телефон, отвечал односложно. От него едва уловимо пахло чужим парфюмом — сладковатым, не таким, как её терпкий, с нотками бергамота. Она спрашивала, он отмахивался: «В офисе у девчонок вечно что-то разлито». И она верила. Или делала вид, что верит.
Она накрыла на стол для себя и детей. Катя, четырнадцатилетняя, с колючим взглядом и вечно недовольным выражением лица, ковыряла котлету вилкой. Дима, которому было десять, уплетал за обе щеки, болтая ногами под столом.
— Мам, а папа почему с нами не ест? — спросил он с набитым ртом.
— Папа устал, сынок. У него много работы, — ответила Марина, бросив тревожный взгляд в сторону большой комнаты.
— Он всегда теперь уставший, — хмыкнула Катя. — И вечно с телефоном своим. Будто там кто-то важнее нас.
Марина строго посмотрела на дочь.
— Катя, не говори так про отца.
Но в душе шевельнулся холодный змеёныш согласия. Именно так она и чувствовала. Будто там, в светящемся прямоугольнике, протекала его настоящая, интересная жизнь, а здесь, на кухне с котлетами, он отбывал повинность.
После ужина, когда дети разошлись по своим комнатам, Марина заварила мужу кофе и вошла в большую комнату. Он сидел на диване, подсвеченный экраном телефона, и улыбался. Эта улыбка, тихая, интимная, предназначенная не ей, резанула по сердцу.
— Толь, — она поставила чашку на журнальный столик. — Нам надо поговорить.
Он нехотя оторвался от экрана. Улыбка исчезла, лицо снова стало чугунным.
— О чём?
— О нас. Что происходит? Ты сам не свой уже месяц. Если у тебя проблемы на работе, ты можешь мне рассказать. Мы же семья.
Анатолий отложил телефон. Посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, будто видел впервые. Не любимую жену, с которой прожил пятнадцать лет, а постороннюю женщину, случайно оказавшуюся в его квартире.
— Проблем на работе нет, Марин. Всё в порядке.
— Тогда в чём дело? Я же вижу, что ты от меня отдалился. Ты избегаешь меня, не разговариваешь с детьми…
Он встал, прошёлся по комнате. Подошёл к окну, постоял спиной к ней. Марина ждала, и сердце стучало так громко, что, казалось, его было слышно по всей квартире.
— Я не хотел так, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Думал, как-то мягче получится. Но раз ты начала…
Он повернулся. Лицо его было спокойным, почти безразличным. И от этого спокойствия ей стало страшно.
— В общем, так. Я встретил другую. Её зовут Света. Она… другая. Весёлая, лёгкая. У неё нет проблем, понимаешь? Она молодая и без детей, так что собирай вещи.
Мир рухнул. Не взорвался, не разлетелся на осколки, а просто тихо, беззвучно обвалился, погребая её под собой. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Это говорил не Толя, с которым они клеили обои в этой самой комнате, выбирали кроватку для Кати, сажали на даче первые яблони. Это был чужой, жестокий человек с его лицом.
— Что? — переспросила она шёпотом, хотя прекрасно всё расслышала.
— Что слышала, — он пожал плечами. — Я ухожу. Точнее, вы уходите. Квартира моей матери, ты знаешь. Я даю тебе неделю, чтобы собрать вещи и съехать.
Неделю. После пятнадцати лет. Она опустилась на край кресла, потому что ноги перестали её держать. В голове билась одна-единственная мысль: «Это сон. Кошмар. Сейчас я проснусь».
— А… а дети? — выдавила она из себя.
— Дети остаются с тобой, разумеется, — сказал он так, будто это было само собой разумеющимся. — Я буду помогать, конечно. Алименты, всё как положено. По выходным буду забирать, если Света не будет против.
Света. Имя резануло слух. Лёгкая. Молодая. Без детей. Каждое слово было пощёчиной. Он не просто уходил. Он обесценивал всю их жизнь. Дети, которых он когда-то так ждал, теперь стали «проблемой», обузой, от которой свободна его новая пассия.
— Ты… ты понимаешь, что ты говоришь? — её голос задрожал. — Ты выгоняешь меня с детьми на улицу? Куда я пойду?
— У тебя есть мать в Подмосковье. Поживёшь пока у неё. Потом снимешь что-нибудь. Ты же не работаешь, времени у тебя вагон, найдёшь варианты.
«Времени у тебя вагон». Он сказал это так просто. Он забыл, почему она не работала. Забыл, как сам настоял, чтобы она ушла с должности бухгалтера после рождения Димы. «Зачем тебе эта нервотрёпка? Я семью обеспечу, а ты занимайся домом, детьми. Ты же прирождённая хозяйка». Она и занималась. Создавала уют, пекла пироги, лечила их простуды, проверяла уроки. Она была тылом. Надёжным, невидимым тылом, который, как оказалось, можно просто списать за ненадобностью.
— Вон, — прошептала она.
— Что?
— Уходи отсюда. Вон. Прямо сейчас, — она подняла на него глаза, и в них больше не было ни любви, ни страха. Только выжженная пустыня.
Он, кажется, даже обрадовался. Собрался за пятнадцать минут. Сложил в спортивную сумку пару рубашек, ноутбук, бритвенные принадлежности. Проходя мимо неё в коридоре, он на мгновение замер.
— Марин, ну ты не обижайся. Так бывает. Чувства проходят.
Она ничего не ответила. Просто смотрела, как за ним закрывается входная дверь. Дверь в её прошлую жизнь.
Рассказать детям было самым страшным. Она дождалась утра. Собрала их на кухне перед школой. Катя сразу всё поняла по её опухшему лицу.
— Он ушёл, да? — спросила она прямо.
Марина кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Я так и знала, — зло сказала дочь. — К той, что в телефоне?
Дима смотрел то на мать, то на сестру, ничего не понимая.
— Куда папа ушёл? В командировку?
И тут Марину прорвало. Она обняла сына и зарыдала, сотрясаясь всем телом. Катя подошла и awkwardly погладила её по плечу.
— Мам, не плачь. Он козёл. Мы и без него проживём.
Следующая неделя была адом. Она собирала вещи в коробки, и каждая вещь кричала о прошлом. Вот фотоальбом с их свадьбы — они такие молодые, счастливые. Вот первая пинетка Димы. Вот дурацкая статуэтка, которую они купили в отпуске в Анапе. Пятнадцать лет жизни умещались в картонные коробки. Анатолий не звонил. Он прислал сообщение: «Ключи оставь на тумбочке. В пятницу вечером я приеду со Светой, хочу, чтобы квартира была пуста».
Со Светой. Он приведёт её сюда. В их спальню, на их кухню. Эта мысль была такой унизительной, что перекрывала даже боль от предательства.
Мать приняла её молча, только сжала губы и покачала головой. Они втроём разместились в одной комнате в её старенькой двушке. Было тесно, неудобно. Дима по ночам плакал, звал папу. Катя замкнулась в себе, общалась только через силу. Марина чувствовала себя капитаном тонущего корабля.
Первые месяцы она жила как в тумане. Оформила развод. Анатолий нанял хорошего адвоката, и по суду ей достались только алименты. Скромные, рассчитанные с его «белой» зарплаты. Он звонил детям редко, разговоры были короткими. «Как дела? В школе всё нормально? Ну, давайте, пока, папе некогда». Он не звал их к себе. Марина догадывалась, что «лёгкая и весёлая» Света не горела желанием видеть у себя дома плоды его прошлой жизни.
Однажды Катя вернулась из школы бледная, с поджатыми губами.
— Я их видела, — бросила она, скидывая рюкзак. — У торгового центра. Он ей шубу покупал. Они смеялись.
Марина ничего не ответила, только крепче сжала в руках чашку с остывшим чаем.
Нужно было что-то делать. Нужно было вставать на ноги. Ради детей. Ради себя. Она начала искать работу. И столкнулась с реальностью, о которой давно забыла. Сорокалетняя женщина с огромным перерывом в стаже никому не была нужна. «Мы вам перезвоним», — вежливо говорили ей после каждого собеседования. Она рассылала десятки резюме, ходила на встречи, но результат был один. Отчаяние начало затапливать её.
Помогла подруга, Оля.
— Марин, ты же печёшь божественно, — сказала она как-то за чаем. — Твои торты — это произведение искусства. Почему бы тебе не попробовать делать их на заказ?
Марина отмахнулась.
— Оль, кому нужны мои торты? Сейчас кондитеров на каждом углу.
— А ты попробуй. Я первому клиенту тебя порекомендую. Сделай страничку в соцсети, выложи фотографии. Терять-то нечего.
И она попробовала. Сначала для знакомых, потом для знакомых знакомых. Сарафанное радио заработало. Её «Наполеон» и «Медовик» хвалили, заказывали снова. Она пекла по ночам, когда дети спали. Уставала до чёртиков, но впервые за долгое время чувствовала, что делает что-то своё. Что-то, что зависит только от неё.
Через полгода у неё была своя небольшая, но стабильная клиентура. Она смогла снять маленькую однокомнатную квартиру в их старом районе, чтобы дети не меняли школу. Это была крошечная квартирка на первом этаже, с видом на мусорные баки, но она была их. Их крепость. Дима и Катя помогали ей как могли: мыли посуду, ходили в магазин. Они повзрослели за эти месяцы. Стали командой.
Однажды раздался звонок с незнакомого номера.
— Марина? Это Света. Жена Анатолия.
Марина замерла с венчиком в руке.
— Я слушаю.
— Я хотела поговорить насчёт детей, — голос в трубке был молодой, но какой-то капризно-уставший. — Понимаете, Толя хочет забрать их на выходные на дачу. А я не хочу. У нас там друзья будут, шашлыки. Зачем мне там его дети? Я хочу отдыхать, а не нянькой работать. Можете сказать ему, что они заболели или что-то в этом роде?
Марина слушала и не верила своим ушам.
— Светлана, — сказала она ровным, холодным голосом. — Это ваши с моим бывшим мужем проблемы. Договаривайтесь с ним сами. Мои дети здоровы и будут рады провести время с отцом, если он их позовёт.
Она повесила трубку. И вдруг рассмеялась. Впервые за год она рассмеялась легко и свободно. Камень, который лежал у неё на душе, вдруг рассыпался в пыль. Она больше не чувствовала себя униженной. Она почувствовала жалость. К этой глупой девочке. К своему бывшему мужу, который променял настоящую семью на красивую, но пустую обёртку.
Прошло ещё два года. Её маленькое кондитерское дело разрослось. Она арендовала небольшой цех, наняла помощницу. Теперь она была не просто Мариной, а Мариной Викторовной, хозяйкой кондитерской «Марципан». Она купила в кредит недорогую машину, чтобы развозить заказы. Катя поступила в колледж на дизайнера. Дима увлёкся программированием. Они всё ещё жили в маленькой съёмной квартире, но это уже не угнетало. Это был их дом.
Анатолий появлялся в их жизни редко. Он постарел, осунулся. В глазах появилось то самое уставшее выражение, которое она видела у него в последние месяцы их совместной жизни. От «лёгкой и весёлой» Светы он ушёл через год после их с Мариной развода. Та нашла себе кого-то помоложе и побогаче. Потом у него были другие женщины, все как на подбор — молодые, яркие, и все хотели лёгкой жизни, а не его проблем и алиментов.
Однажды он пришёл к ней в кондитерскую. Без звонка. Оглядел её маленькое, но уютное царство.
— Молодец, — сказал он, разглядывая витрину с пирожными. — Раскрутилась.
— Стараюсь, — спокойно ответила Марина, вытирая руки о фартук.
— Слушай, Марин… — он замялся. — Я тут один сейчас. Может… начнём всё сначала? Я понял, какую ошибку совершил. Семья — это главное. Дети…
Он смотрел на неё с надеждой. С той самой, с какой смотрят на спасательный круг. А она смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни любви. Пустота. Перед ней стоял чужой, потрёпанный жизнью мужчина, который когда-то был её мужем.
— Поздно, Толя, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мой корабль уже уплыл. А ты остался на том берегу, где сам решил сойти. Я не могу вернуться. Да и не хочу.
Она отвернулась и принялась украшать торт кремовыми розами. Ей нужно было успеть к вечернему заказу. У неё была своя жизнь. Трудная, не всегда простая, но её. И в этой жизни больше не было места для призраков из прошлого. Она была свободна. И это было слаще любого, даже самого изысканного торта.