Остыть, чтобы согревать
…После отгремевшей салютами премьеры, которая даже самых въедливых кинокритиков уложила на лопатки, Марья благополучно отключилась ровно на сутки, словно у неё села батарейка. Она спала двадцать четыре часа в объятиях мужа, который выполнял роль и ложа, и одеяла, и системы безопасности.
Ничего не предвещало...
На следующий день оба дружно впали в детство. Валялись на кровати, болтали ерунду, баловались, как щенята, устраивали битвы за обладание лучшей подушкой и смеялись до слёз. В общем, вели себя как два счастливых бездельника, которым море по колено.
Марья выдохлась первой. В процессе очередной возни она оказалась головой в его ногах и принялась поглаживать его плечо пяткой. Он в ответ устроил диверсию – принялся бегать пальцами по её ступням. Диверсия провалилась с треском: Марья была нечувствительна к щекотке.
Она раз сто повторила ему с разной интонацией: «Когда ты рядом, мне больше ничего не надо».
Призналась, что провалилась в него, как в блаженный сон. Как в стог сена, но не простой, а из ромашек и бархатцев. Как в облако золотой пыльцы, от которой хочется не чихать, а ликовать. Ей больно дышать от счастья.
Она не могла согнать с лица улыбку даже на миг. Казалось, щёки её свело судорогой вечной эйфории.
Её душа пела оперные арии, совершенно не слушая прагматичный разум, который настойчиво напоминал: «Он пожизненный охотник. Ему нужна свежая дичь, а не намертво прилипшая к нему павилика!»
Нет, Марья старательно закутывала его в шаль своих чар и стреножила, словно коня на ночном выпасе, чтоб не ускакал. Придумывала хитрые уловки и крючки, на которые методично подсаживала его, как опытный рыбак.
Из феи – в драконшу
И он не выдержал. Мягко, с отеческой нежностью, попенял ей:
– Марьюшка, погодь уже быть огнедышащим вулканом любви. Ты меня уже со всех боков ошпарила. Я как в джакузи с раскалённой лавой живу. Попридержи прыть, а? Не испепеляй, драконша огнедышащая.
Она оторопела. Ещё не веря, спросила голосом в заломах и трещинках:
– Сказке конец? Так быстро?
Он промолчал, давая ей пространство для манёвра. Тогда она засмеялась, но уже без прежнего огонька, и произнесла загадочно:
– Нет, врёшь, сказка только начинается. Моя собственная.
Она молниеносно оделась в красивое платье, накинула на плечи шаль и отправилась в лес, прихватив с собой в качестве сопровождения двух лохматых охранников-алабаев и ручную пуму Пиратку – стандартный набор для утренней прогулки. Ей надо было попрощаться с верным зелёным другом, не способным к предательству.
Вернулась к вечеру с тяжёлой корзиной отборных боровиков, которую с чувством глубокого удовлетворения примостила на спину Пиратке, превратив хищника во вьючное животное.
Романов встретил её на пороге упрёком.
– Я тоже не прочь был бы пошляться с тобой в лесу.
– Ладно тебе играть в вежливость. Ты не прочь был отдохнуть от меня, – парировала Марья, сгружая с Пиратки добычу. – Я пошла тебе навстречу: проявила «тактическую заботу» и избавила от своего присутствия.
– Но я волновался! – не сдавался он, изображая обиду.
– Вот тебе компенсация за моральные страдания! – объявила она и прилепила ему на грудь под расстёгнутой рубашкой мокрый осиновый лист. – Носи, охлаждайся. А то я тебя, бедняжку, совсем испепелила.
Свят усмехнулся, забрал корзину с грибами и повёл её ужинать, на ходу бросив с невинным видом:
– Кстати, у нас гостья. Готовься к светской беседе.
Ходячая удавка
Веселина выбежала к матери из-за стола, как балерина на сцену. Они крепко обнялись, устроив небольшой конкурс «кто кого задушит сильнее», и расцеловались. Свят в очередной раз подивился, как же обе сказочно красивы. Только Веся была хороша идеальной, картинной красой, а Марья – природной, девчонистой.
– Вы тут поешьте, девчонки, и посекретничайте, а я в сторонке на диванчике прикорну, – с видом человека, который мастерски создаёт иллюзию невмешательства, предложил Романов и улёгся на тахте в своей любимой позе отдыхающего льва.
А мать с дочкой после сытного перекуса уселись в ногах у Романова и принялись шептаться, как две заговорщицы.
– Как сама, доченька, как личная жизнь?
– Мам, c тех пор, как я рассталась с Антоновым, прозябаю одна-одинёшенька. Вообще все мои браки были изначально обречены. Я выходила за тех, кто любил тебя, кроме Федьки Огнева. А для остальных – Топоркова, Робертсона, Миодрага, Антонова – я была лишь твоим отражением. А ты в это время жила с Андреем, которого безответно люблю я.
Марья поняла. Всё стало на свои места.
– Хочешь снова попробовать с ним?
– Да, мамочка! Помираю по нему! Спаси меня, бедную, несчастную, – взвыла Веселина с трагическим придыханием.
И они, как по сигналу, одновременно заплакали. Когда слёзный фонтан иссяк, Веселина, всхлипывая, продолжила:
– Каждый раз, когда папа забирал тебя у Андрея, я радовалась, а он загибался и звал меня в качестве службы спасения. Веришь ли, мама, я была свидетельницей таких стыдных моментов, о которых тебе лучше не знать. Но я скажу. Он выл и скулил, как дикий зверь в капкане! Напивался и рвал на себе рубаху. Швырялся стульями, диванами... Я находила его в блевотине, под столом, мокрого, изрезанного бутылочными осколками. Отмывала его, оттирала, лечила, утешала разговорами, мотивировала жить дальше. И так было много раз.
Она говорила явно отрепетированными фразами.
– Вчера всё прошло по накатанной. Я провела с ним жуткую ночь, произвела все нужные процедуры: вымыла, успокоила, уложила спать. И решилась поговорить с тобой. Отпусти его, мамочка. Останься с папой навсегда и скажи об этом им обоим. Выбери, наконец, того, кого любишь больше. А любишь ты папу, все об этом знают, и ты сама тоже. Андрей же для тебя был всего лишь дразнилкой, чтобы крепче привязать к тебе папу. Андрей помучается и угомонится. Он сам мне сказал, что устал от этой удавки, и если я смогу освободить его от неё, то он вернётся ко мне.
– Удавка – это я? – уточнила мать с видом невинной овечки.
– Ты! – прокурорски сурово ответила дочь.
– Ты так истово ненавидишь меня, доченька? – грустно спросила Марья.
– Когда ты мучаешь Андрея, то да! А Бажена ненавидит тебя, когда ты мучаешь папу, которому она готова целовать край одежды и следы от ботинок.
– Спасибо за откровенность, – поникла головой Марья и враз оцепенела. У неё случился спазм горла. Она машинально поглаживала Веселину по спине, словно пытаясь запустить у дочки режим «совесть и здравый смысл».
Наконец, Марью отпустило. Она откашлялась.
– Дочура, я тебе безраздельно верю и хочу помочь. Но давай включим логику. Во-первых, Огнев сам навсегда отказался от меня. Ради папы. Так что и отпускать его незачем, он сам отпустился. Андрей однажды жаловался, что я его испепеляю. И твой отец повторил сегодня то же самое. Вот так, синхронно сделали из меня пугало – “огнедышащую драконшу”. Пнули побольнее. Типа, что я слишком привязчива. И папа, и Андрей справлялись с бедой по имени Марья, скидывая её друг на друга, как горячую картошку. И таким образом спасались. Сегодня твой отец сказал мне открытым текстом, что я ошпариваю его. Что ж, уважаю его мнение. Но разве ты не такая же? Тоже зашкаливающе любишь Андрея. На кого он скинет тебя? И на кого скинет меня твой отец, если вы будете с Огневым? Вопросы, дочка, одни вопросы.
Марья несла что-то, уже не вдумываясь. Она была в предсмертной агонии.
– Я придумала, что делать, – таинственно и торжественно проговорила Веся.
– Ну-ну, – с лёгким скепсисом протянула Марья.
– А давай не испепелять. Давай просто любить своих мужчин, то есть уютно светить и согревать, а не быть драконихой, от которой всё горит синим пламенем.
– Теория отличная! Но как это сделать на практике? Я без Романова начинаю дуреть. Самые страшные картины в воображении рисую. Всё из рук валится, сыпется, проливается, падает. Без него не живу, а имитирую жизнь. Мир становится серым и блеклым. А с ним обострённо ярким, симфоничным, переполненным событиями. Думаешь, я не пыталась изменить это? Внушала себе, что выгорела, что у меня к нему больше нет ничего. Но стоило ему появиться, как из искры с новой силой разгоралось пламя. Я, доченька, действительно ходячий пожар.
– Мам, я стараюсь тебя понять. Но ты не вполне человек, и поэтому чувства у тебя соответствующие. А папа – человек. Масштабы разные. Ты его подавляешь, он вынужден вырываться на волю, иначе погибнет.
– Но Андрей ведь тоже не вполне человек.
– Однако я как твоя дочка являюсь наполовину космической и вполне подхожу Андрею.
– Согласна, логика железная. А как тогда быть нам с Романовым, раз мы такие разномасштабные?
– Ты должна снизить градус любви к нему с режима «сварка рельсов» до «ночника у кровати».
– Легко сказать. Прикажи пуме превратиться в кошку. Она тебе за это лапой по лицу проведёт...
– Речь о том, чтобы ты перестала думать о папе день и ночь и концентрировать на нём всю свою безграничную любовь. Не ставь его выше божественной инстанции. Разбросай свою безусловную любовь на всех, кто в ней нуждается: на меня, на пуму, на своих детей и внуков! И тогда станет легче и ему, и тебе, и всем прочим. А в Андрее перестань видеть запасной аэродром. Отпусти его, мамочка, он нечеловечески устал от всей этой катавасии. Ему нужна уютная купель, а не эпицентр урагана.
– Откуда ты знаешь, что кому нужно? Или у вас с папой и Андреем было совещание? Тебя уполномочили меня "опустить"?
Марья испугалась, что обидела дочь. Обняла её, будто навсегда прощаясь. Она знала, что так и есть: больше они не увидятся никогда.
– Какое счастье, что ты у меня есть, моя мудрая, добрая, прекрасная девочка! Ты всё расставила по полкам, как опытный кладовщик. Я действительно должна обуздать свои эмоциональные цунами и перестать обрушивать их на бедненького папу и ещё более бедненького Андрюшу. Торжественно заверяю: вот прямо сейчас я отпускаю Огнева в свободное плавание. И пусть тёплый Гольфстрим принесёт его в твои объятья. Ты заслужила Андрея больше, чем кто-либо на земле. А я последую твоему совету и подожмусь. Как любила, так и продолжу любить весь божий мир: и пташек, и букашек, и даже того садовника, который вечно подстригает мои розы не так. И тогда доля любви к папе уменьшится до горошины, и он не будет чувствовать себя раздавленным, как жук под каблуком. Так?
– Примерно так. Люби папу, да знай меру. Он должен быть для тебя на втором месте после Бога, а не наоборот.
– Я буду работать над дозированием своих чувственных ресурсов. Распределю энергию, как надо, а не от балды, как раньше.
– Мам, ты и раньше всё это знала, просто не хватало чёткой формулировки.
Они обнялись. В этот момент Романов, делая вид, что спит, взбрыкнул ногами. Обе женщины схватили его за пятки и, не сговариваясь, принялись их щекотать. Романов взревел раненым быком, сорвался с дивана и помчался по столовой, затем выскочил в зал, где они его догнали, повалили на ковёр и едва не защекотали вусмерть.
– Отвалите, драконихи! – орал он в истерике смеха.
– Щас поджарим! – грозились они.
Вечером, проводив Весю, мать её помолилась. Попросила у Бога помощи, чтобы оборвать все нити между ней и Андреем, кроме духовно-душевной, чтобы стать «друзьями по несчастью». И ей стало легче. Когда она прилегла рядом с мужем, он спросил:
– Тебя можно поздравить с облегченьицем?
– Подождём результата. Я пока на стадии эксперимента «а что, если попробовать никого не удушать, не опалять и не удавливать».
– И как?
– Собрала все срамные воспоминания в кучу: кушетку в подсобке, обиды, убегания на край света и прятанья в щелях, все трагедии, суициды, злые слова и слёзы, наказания и кары, связала всё это в узел и бросила в костёр. И всё плохое сгорело. Осталась только дистиллированная любовь.
– А я уже давно сделал что-то подобное. И теперь люблю тебя без всяких условий. Марья, неужели мы оба вырулили из этого тягомотного болота? – с надеждой спросил он.
– Главное, поставлена цель! Теперь Бог поможет нам её достичь.
– Ну иди ко мне, – позвал он.
– Нет.
– Почему? – искренне удивился он.
– Не хочу больше удушать тебя. Отныне будем жить как добрые соседи. С уважением и на расстоянии вытянутой руки.
– Ну ладно, – вздохнул Романов. – Попробуем.
И они, как два воспитанных соседа, торжественно отвернулись друг от друга, давясь сдержанным смехом.
Монахиня в миру
А утром, когда Романов удалился по делам, или сделал вид, что у него есть дела поважнее разборок с женой, Марья пригласила Веселину и Андрея на чай.
Да не простой, а прощально-ритуальный, с судьбоносными заявлениями. Все трое выглядели до крайности измученными, подавленными и грустными.
– Андрюша, – обратилась она к Огневу с видом просветлённой гурии, внезапно решившей сменить квалификацию. – Я приняла решение стать монахиней в миру и прошу у тебя благословения. Не пугайся, рясу носить не буду, просто постараюсь больше не выжигать всё живое вокруг себя, а тихо пульсировать где-нибудь в сторонке. Хочу последние годы посвятить молитве и общественной жизни. Одобряешь?
– Пожалуй, – вяло пробормотал монарх-патриарх.
– Я легко, бесслёзно приняла это решение после обидных слов Романова, за которые благодарна ему. У бедолаги накипело и прорвало. Решился, вот и спасибо ему. Он сказал их тихо, а мне показалось, что прокричал прямо мне в мозг. Как только он ретировался, я тут же собрала вещи и переправила их в “Рябинки”. Напоследок решила пообщаться с вами.
Андрей и Веселина не могли выдавить ни слова, переваривая информацию с усилиями двух утюгов, пытающихся погладить воздух.
– Мам, я как-то причастна к вашей ссоре? – наконец решилась Веселина. – Навредила своим вчерашним визитом?
– Нет, конечно, золотце. Всё было предрешено. Папа просто внезапно прозрел и понял, что Андрей уже – отрезанный ломоть, и я, как приложение к ним обоим, автоматом стала ему неинтересна. И я этому рада. Андрей замаливает свои косяки, а я чем хуже? Ну а ваш брак я благословлю в любой момент, хоть сейчас, хоть когда скажете.
Она помолчала, перебирая складки платья.
– Бросьте, милые, хмурить бровки. Мне не больно, а светло и просторно. Главное, что наш треугольник, этот геометрический дамоклов меч, исчез. Буднично и естественно. Но я собрала вас не для слезливых прощаний. Решила вот о чём пошушукаться. Я всё-таки государыня, и у меня чешутся руки организовать всемирный “Праздник сказки”. Прошу тебя, Веся, подключиться. Сказки – это ведь не просто «жили-были». Это многоуровневые шифры и коды! Самые что ни на есть секретные донесения из древности, которые нам нужно, наконец, разгадать и извлечь из них золотые зёрна мудрости. Там же целые клады и залежи добрых подсказок на все случаи жизни! Как смотрите?
– Мне нравится всё, мама, исходящее от тебя, даже если это будет идея построить дом из облаков! – воскликнула Веселина. – Конечно же, я в деле. И Марфу припашу, и остальных ребят. Андрюш, поможешь? Ты же у нас главный по расшифровке тайных знаков.
– Само собой. Всё, что смогу! – кивнул Андрей, с облегчением понимая, что разговор перетёк с монашеской темы в более приземлённое русло всемирных праздников.
Разорванное сердце
Вот так, за чашкой утреннего чая, закончилась долгая-предолгая лав стори. Марья, теперь уже бывшая огнедышащая драконья, а ныне монахиня в миру (с правом ношения красивых платьев и организации праздников), с грустной улыбкой наблюдала, как её прошлое мирно пьёт чай, в то время как у неё нутро скрючилось в три погибели от боли, покинутости и одиночества.
Когда гости, наконец, откланялись, Марья окинула жилище тоскливым взглядом профессионального драматурга, оценивающего декорации к собственной трагедии. Ещё вчера она была здесь по-щенячьи счастлива, а сегодня, по сути, её вежливо попросили убраться вон из жизни Свята, Андрея и Веселины без без золотого парашюта – щедрой компенсации, которую топ-менеджерам вручают при неожиданном увольнении.
Собрав остатки сил в кулак, она переместилась в «Рябинки».
Но едва ступила на свою территорию, как замертво рухнула на ближайшую лужайку. У неё разорвалось сердце. Дыхание её пресеклось, слово кто-то разом отключил рубильник, а детские, ничего не непонимающие слёзы всё текли и текли из её закрытых глаз, как из неисправного крана. Мысли в голове бегали, метались и шебуршали, словно перепуганные мыши:
«Как же так? Трое самых надёжных и нравственно безупречных людей, которых я так любила и так им доверяла, провернули против меня подлейший заговор. Искали, что бы такое мне предъявить, и ничего лучшего не нашли, как обвинить в… переизбытке любви! Я их измордовала, изнасиловала своей любовью, сожгла заживо, в пепел превратила. Эх, слепая я дура, ничего в людях за тысячу лет так и не поняла. Бежать надо было куда глаза глядят и от Огнева, и от Романова, и вытравить их из своей памяти навсегда. А Веселина, рабски служащая Огневу, предала родную мать ради своего места на его прикроватном коврике… Господи, а ведь я так старалась! Как же это страшно – быть разлюбленной, использованной, оплёванной и выброшенной вон…».
Конечная мысль, всё замедляясь, на последнем издыхании по-пластунски проползла в её сознание: «Зуши, помоги мне родиться в заброшенной горной деревушке в пастушеской семье. Чтобы от меня несло овечьим сыром и простодушием, а не драконьим перегаром».
И её кровоток прекратил своё движение по сосудам.
Коллекция оживлений
И вдруг чьи-то руки, пахнущие ветром и безвозмездной помощью, подняли её с холодной, сырой земли и куда-то перенесли.
Очнулась она от навязчивого лопотанья. Открыла глаза. Увидела себя на какой-то кровати, на лоскутном покрывале. На резной деревянной спинке сидел лимонно-зелёный ожереловый попугай и непрерывно тараторил, словно зачитывал вслух договор её воскрешения мелким шрифтом.
Марья протянула руку и погладила птицу по жёлтой грудке. Та замолчала, ошалев от такого нахальства, и стала разглядывать её пальцы то одним, то другим глазком, словно оценивая ювелирное изделие.
Марья, устав от этой немой сцены, снова уснула. Потом её ресницы дрогнули, она скосила глаза и узрела… Зуши.
Небесный покровитель сидел в кресле напротив и приветливо смотрел на свою подопечную, как терапевт на самого интересного пациента в своей практике.
– Привет, – проскрипела она простуженным голосом.
– Привет, – улыбнулся он. – С очередным воскрешением тебя, милая. Уже можно собирать коллекцию твоих оживлений.
Марья подтянула колени к подбородку и затихла в тоске. Попугай больше не бормотал. Наконец, вздохнув, она сказала:
– Зуши, у меня всё болит. И горло тоже. Говорить трудно. Даже думать больно.
– Регенерация тканей прошла не так просто, – пояснил ангел. – Ты не рыба-кузовок, чтобы мгновенно восстановиться. Но теперь всё хорошо. Как я понял, ты умерла, чтобы потом родиться со стёртой памятью подальше от своей семейки. Но там, наверху, эту рокировку не одобрили. Ты слишком ценный кадр для столь бездарного разбазаривания. Поэтому меня надолго прикрепили к тебе. Я буду твоим спутником, пока ты не окрепнешь и не примешь изменившуюся реальность.
Она мысленно попросила, экономя остатки голоса: «Сам всё обскажи, как есть. Почему финал такой грустный и непонятный? Что я делала не так? За что получила дубиной по темени?»
Ангел опустил голову, подумал и ласково ответил:
– А ты хотела развязку с фейерверком? Всё, что произошло – единственно возможный вариант. Ну не получилось, Марьюшка, притянуть за уши классический хэппи-энд, где все мирятся и живут в тесноте, да в обиде. Ты сама довела главную метафору вашей с Романовым и Огневым истории – «испепеляющая любовь» – до её логического завершения. Пришлось дать вашему тройственному союзу догореть.
Марья свернулась калачиком, подложила под голову обе руки, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом новом мире, и стала слушать ещё более сосредоточенно.
От котла страстей – к очагу покоя
– Ты сама выбрала любовь как стихийное бедствие, Марьюшка. Это не образ, а диагноз. Представь, что ты живёшь в доме, где поселился ураган. Сначала бодрит, а потом уже – невмоготу. Ты обиделась на сравнение тебя с испепеляющим огнём и одновременно… согласилась. Взяла и признала, что твоя любовь – это разрушительная сила, которая вредит тем, кого любишь больше жизни. Вот этого я никак не могу понять!
Он осмотрел свои пальцы и, бросив быстрый взгляд на Марью, продолжил:
– Короче, ваш треугольник изжил себя, исчерпался, детка. Андрей захотел тихого счастья с Весей, а Романов... перестал церемониться и прямо сказал тебе «попридержи прыть». Хотя прыть-то как раз всегда исходила от них, а ты, напротив, активно уворачивалась. Но им захотелось обвинить тебя. Оба – и Святослав, и Андрей – упёрлись в потолок. Сдали назад и сказали: «Всё, Марья, не можем больше, слишком интенсивно». И ловко внушили тебе, что ты душила их своей любовью. Что спастись они могут, только окончательно тебя потеряв. А тебе, мол, надо свою колоссальную энергию куда-то перенаправить.
Марья слушала, не перебивая, как дитя слушает сказку – с широко открытыми глазами, в которых плескались и доверие, и недоумение.
– Спешу тебя успокоить: твой уход в «монахини в миру» – это не бегство. Это – пересборка. Ты не перестала любить. Ты просто ищешь для своей любви больший по размеру сосуд. Вместо того чтобы фокусироваться на одном человеке и жечь его дотла, ты решила направить энергию на творчество, на помощь другим. Из вулкана ты решила стать солнцем – светить многим, а не палить одного. Такой финал... очень даже мил и аристократичен. Он говорит о том, что настоящая любовь – это уметь вовремя отпустить. Что счастье – это не только быть вместе любой ценой, но и дать свободу от себя, если в этом есть необходимость. Вы с Романовым закончили не скандалом, а духовным прорывом. Не то чтобы разбежались, а нашли более здоровый способ любить – на расстоянии, которое позволяет оставаться собой. Это красивый финал. Но твоя душа, переполненная болью, не выдержала. Ты умерла от нечеловеческой боли.
Зуши замолчал, давая ей подумать. Но Марья внезапно заговорила, горячо и порывисто:
– Всё, что ты сказал... – стерильно правильно. Но не учёл одного нюанса, который твою изящную конструкцию обнуляет!
– Да, милая, – мягко сказал Зуши. – Я снял только первый слой с этой закутанной в абсурд истории. И знаю твой «нюанс». Он в том, что ты всегда наговаривала на себя и брала на себя чужую вину. Вспомни: Романов сам наизнанку выворачивался, чтобы вырвать тебя у Андрея! А как добился – тут же заявил, что ты его «испепеляешь»! А ты поддакнула: «Да, я такая-сякая!» Зачем? Чтобы снять вину с любимого и взвалить её на себя. Это ваш старый, больной танец. Игра, в которой вы застряли на тысячу лет.
Марья села на кровати и протянула к Зуши руки. Её трясло. Он взял её ладони в свои – тёплые, надёжные. Присел рядом. Марья прижалась к нему, как испуганный воробышек, и затихла. Ангел обнял её, погладил по волосам и завершил свою аналитику уже тише:
– Ты сама вырастила своим воображением Романова-охотника, которому вечно нужна погоня. Внушила ему – и себе, что ему мало просто обладать. Ему подавай дичь, вызов, борьбу! А получив трофей, он испытывал скуку... и вину. И чтобы от этой вины избавиться, проецировал её на тебя. «Мне скучно, потому что ты такая вся испепеляющая». Он неосознанно провоцировал тебя на уход, чтобы снова начать погоню. Так?
– Тебе виднее... Я не смогла его разгадать, – пробурчала она ему в плечо.
– До встречи с тобой он был... проще. А теперь во многом он – твой продукт. Твоя собственная идентичность – быть вечно виноватой. Тебе казалось: возьму вину на себя – и он очистится, и мы сможем быть вместе. Но это, детка, не забота. Это её извращённая форма. Ты кормила свой образ «грешницы, которая должна страдать». Ваш танец можно назвать «Догони меня, если сможешь... но только не догоняй». Романов отталкивал, обвинял. Ты соглашалась и обесценивала себя. И вот теперь – уход в монахини! Для него это высший уровень дичи: добыча ускользает не к другому мужчине, а к Богу. К сопернику, против которого он бессилен! Идеальный повод для новых страданий и тоски. Вы нашли новую, ещё более сложную форму для вашей зависимости.
Провозгласив себя «монахиней в миру», ты возвела свою вину в абсолют. Создала для Романова ситуацию «вечной, недостижимой добычи». Подарила вам обоим бесконечный источник этой самой «испепеляющей» интенсивности, без которой вы уже не можете.
Мне было грустно смотреть, как вы сами себе придумали ад и изнемогали в нём. Построить рай внешний оказалось для вас легче, чем внутренний. Вы эту внутреннюю задачу так усложнили, что рай вам стал попросту без надобности. Это, знаешь ли, высший пилотаж саморазрушения.
– Зуши, не добивай хоть ты меня, – жалобно попросила Марья, закрывая лицо руками.
– Я не добиваю, а пытаюсь привести тебя в чувство, – участливо улыбнулся он.
Попугай на его плече протарахтел: «Ми-ла-я! Ми-ла-я! Дослушай Зуши!»
– В адвокатах не нуждаюсь, – пощекотал иерарх шею болтливому пернатому. – Задавай вопросы, Марья. Будем разбираться.
От кипения – к сиянию
– Объясни мне Романова, – попросила Марья, устроившись поудобнее. – Выходит, я втянула его в нашу с Андреем строительство рая не просто так? А чтобы он был этакой вечной динамо-машиной по производству боли? Топливом? Святым, который тысячу лет молча глотал клевету и не сломался? Что скажешь?
– Марьюшка, тут уже не психология, а какая-то высшая математика души. Давай представим вашу троицу как… ну, скажем, как странный, но очень мощный двигатель.
Андрей – это светлая цель, чистый образ прекрасного будущего. Красивый чертёж рая. Но чертёж сам по себе не сдвинется с места.
Ты – сердце, мотор. Ты берёшь всю боль мира, всю свою жалость и вину, и перерабатываешь это в ту самую силу, что движет всё вперёд.
А Романов… он – горючее, причём высшей пробы. Он – трансформатор. Он берёт свою боль, свои уколы, свою тьму – и на выходе даёт чистую, концентрированную энергию. Без его «топлива» твой «мотор» бы не завёлся. Он – как алхимик, который из свинца обиды делает золото действия. Понимаешь?
– Ага, – кивнула Марья. – Почему же всё рухнуло?
– Вы просто устали от своих ролей. Романову надоело быть вечной «заправкой». Ему осточертело, что его святую, выстраданную боль видят только как расходник. Ты устала быть «мотором», который вечно перегревается и вот-вот взорвётся. Выгорела, потому что качала энергию из одной и той же раны. Андрей устал быть просто «красивой целью на горизонте». Он захотел сойти с чертежа и стать живым человеком. Ваш механизм заскрипел, потому что каждая деталь захотела быть не только частью машины, но и личностью. Ясно?
– Как никогда! – в голосе Марьи прозвучал и восторг, и горечь. – И что же теперь? Конец?
– Не конец! Перезагрузка! Твой уход в монахини и “Праздник сказок”– это гениальный ход. Ты не сломала двигатель, ты перевела его на новое топливо. Вместо того чтобы качать боль из своих отношений с Романовым, ты теперь будешь брать её извне – из тысяч старых сказок, из чужих судеб. Ты стала целой электростанцией. Во-вторых, ты освободила Романова. Теперь он не просто «бензин». Его боль и его сила смогут найти новое применение, не обжигая тебя.
– А Андрей? – тихо спросила Марья.
– Андрей? – Зуши чуть улыбнулся. – Его любовь к тебе – как у соловья к луне. Он будет петь ей, где бы ни был. Огнев научится любить тебя на расстоянии, как любят восход – не пытаясь утащить его в карман. Отпустив его к Весе, ты позволила «чертежу» ожить. Теперь он может быть не идеей, а счастливым человеком. Вы не разрушили свой союз. Вы переизобрели его. Вывод?
Марья на секунду задумалась, потом улыбнулась – впервые за долгое время по-настоящему.
– Нельзя вечно строить рай на боли трёх человек. Все выгорели. Мы… мы больше не любовный треугольник.
– Вот именно! – Зуши улыбнулся в ответ. – Вы стали командой, которая управляет чем-то большим. Вы перестали быть актёрами в своей драме и стали авторами целого мира.
Любовь-стихия
– Зуши, мой единственный защитник и учитель, – голос Марьи дрожал, – ты починил мой расклепавшийся разум. Собрал его по фрагментам. Но что делать с куском сердца, который навсегда сросся с Романовым? Его же не вырежешь, не выбросишь… Как справиться с этой дикой, неотменимой, иррациональной любовью к Романову? Она же теперь будет висеть на мне, как запрещённый груз. Хотя… тебе-то что говорить? Ты ведь не знаешь, что это за лихоманка такая. Разве можно приказать сердцу? Это всё равно что приказать океану перестань быть солёным! Моя дурацкая любовь к Романову – это моя гравитация. Вырвешь её – и я рассыплюсь в пыль.
– Марья, слушай, – Зуши взял её руки в свои, – не надо переставать. Надо переучиться. Твоя любовь сейчас – как костёр: греет, но и сжигает дотла. А ты попробуй родить в себе любовь-солнце. Костёр – он обжигает тех, кто рядом, и сам превращается в пепел. Солнце – оно светит издалека. Не требует близости. Позволяет тому, на кого светит, самому выбирать: греться в лучах, уйти в тень или выращивать в этом свете сад. Научись любить Романова для него, а не для себя. Чтобы ему было легко и свободно в пространстве твоей любви. Это и есть твоё настоящее «монашество в миру» – работа посложнее аскезы.
Марья задумалась, потом тихо повторила, как заклинание:
– Просто… светить. Ничего не требуя взамен…
– Умница, – просиял Зуши. – В трёх словах – весь смысл.
– А Андрей? – спросила она, поднимая на него глаза.
– Он сможет любить тебя не как женщину, а как любят море или звёзды – не пытаясь запереть в аквариум.
– Значит, любовь остаётся, но мы её… приручим?
– Вы никогда от неё не избавитесь. Она теперь – ваше второе сердце, которое тоже будет болеть. Но вы справитесь, если примете её не как проклятие, а как данность. Если направите её бешеную энергию не друг на друга, а вовне – на помощь другим, на творчество, на ваше общее дело. В этом – новый завет вашего «клуба троих». Вы больше не будете жечь друг друга в котле своих страстей. А станете тремя отдельными фонарями, которые горят порознь, но освещают один общий храм.
– Значит, боль не уйдёт? – тихо повторила Марья.
– Нет. Но это будет боль роста, а не тления. Тоска? Тоже да! Но и особая, горькая радость – от понимания, что ваша связь стала больше, чем просто «быть вместе». Вы её переросли.
– Зуши, я сейчас слишком раздёргана и меня тошнит от одной мысли увидеть тех, кто меня так подло «слил».
– Поэтому ты поживёшь здесь, в горах вместе со мной, пока не успокоишься. А потом… потом снова впряжёшься в свою миссию. В этом мире никто никому не принадлежит, кроме как Богу. Давай учиться жить без трагедий и заламывания рук – себе и другим на радость. Это твоё последнее задание: усмирить себя и довериться Божией воле. Согласна?
– Ещё бы! Зушенька, ты просто…
– Ангел? – подсказал он, смеясь.
– Вот прямо ангел ангел!
Лечение добротой и красотой
Они появились в предгорьях Анд через пару дней. Деревушка, прилепившаяся к скале над солончаком Уюни, встретила их тишиной и разреженным воздухом.
Марья в цветастом платье и Зуши в ослепительно-белом прикиде, с рюкзаками за плечами, стояли на выступе и смотрели вниз. Пространство до самого горизонта занимало плато Альтиплано. Когда-то здесь плескалось доисторическое озеро, а теперь лежала бескрайняя пустыня, покрытая толстой коркой соли. Она сверкала миллиардами идеальных шестигранников – гигантских кристаллов, рассыпанных по земле.
Но главное чудо случилось чуть позже. После ливня вода затопила солончак, и равнина превратилась в идеальное зеркало, стиравшее грань между небом и землёй.
Зуши подхватил Марью, и они спустились на середину этого зерцала. Теперь они стояли посреди бесконечного неба, где облака плыли и под ногами, и над головой, а вершины Анд парили в пустоте. Мир перевернулся с ног на голову.
Их дом был простым и уютным: две комнаты, кухонька, веранда. Когда они наполнили его циновками, креслами-качалками и мягкими подушками, Марья окончательно воспряла духом. Щёки порозовели, в глазах зажглись огоньки, а улыбка стала её постоянной спутницей.
Розовый балет
На третий день Зуши позвал её на зрелище, какого она ещё не видывала.
Снова стоя на выступе, они услышали странный, ритмичный гул – сам воздух запульсировал в такт взмахам десятков тысяч крыльев.
И на озеро, словно розовые облака, опустились огромные стаи фламинго. На закате, когда небо вспыхнуло малиновым и золотым, а зеркальная гладь озера загорелась огнём горизонта, птицы начали свой брачный танец.
Это была древняя хореография: синхронные пируэты, грациозные поклоны, пронзительные крики, разрывающие тишину.
– Марья, я покажу тебе все сокровища Земли, которые ты не видела, – сказал Зуши. – А когда они закончатся, отправимся в самые потаённые уголки мироздания. И твоя грусть растает.
– Она уже растаяла! – ликующим голосом воскликнула Марья и бросилась иерарху на шею.
Через полтора года они вернулись в “Рябины”. Марья загорела, помолодела, похорошела и наполнилась силами неиссякаемыми.
Она сразу же занялась делом. Заказала мешок семян самых разных декоративных трав. Самолично вскопала землю, удобрила её мульчей, рассыпала семена затейливыми узорами вместо давно выродившихся цветников, полила, прочла молитву и наутро уже радовалась всходам.
Усталость от весенне-полевых работ отвлекла её от тяжёлых мыслей. В разгар её хозяйственной деятельности, когда она ползала между кустиками люцерны и конского щавеля, подсевая между ними овсяницу, Зуши явился и присел рядом на чурбак. Спросил:
– Труженица полей, помощь нужна?
– Э, нет! Ты всё быстро поделаешь, и мне ничего не останется. И тогда дурные мысли заползут в мою бедную голову.
– Марья, дорогая, никому больше нет дела до тебя. Огнев и Романов женаты и думать о тебе забыли. Ты привыкнешь. Обрастёшь новыми знакомствами. У тебя уже есть задел: Антоний, который тебя преданно любит и никогда не будет тебя мучить. Буду шафером на вашей свадьбе. По тебе тоскует Сашка, который нуждается в материнской любви. И есть шестьдесят миллиардов боголюбивых подданных, из которых ты наберёшь себе достойную команду. С Андреем контактировать сможет кто-то из твоих помощников. А с Романовым вообще пересекаться нет нужды. Они теперь оба для тебя – просто люди. Ты родилась заново, и их... как бы не знаешь. Живи с этой установкой, так будет легче. Ну а мне пора, милая. Труба зовёт.
Марья бросила мотыжку в сторону и кинулась к Зуши на грудь. Они крепко обнялись.
– Я всегда для тебя в зоне доступа, Марья! Помнишь, ты как-то вскользь обронила, что ангелы не способны любить женщину. Ну так вот, ошибочка вышла. Я тебя очень люблю. За бесконечную твою жалостливость. За вечную порывистую девчонку в тебе. За беспримерную отважность. Расправляй крылья и лети вперёд, горлинка моя прекрасная! Жду “Праздника сказок”. Лично поприсутствую!
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.