Николай лежал в палате с двумя мужчинами, один из которых был фронтовиком, вернулся живым, но израненным. С тех пор почти постоянно он ложился в больницу: давали знать о себе раны. Второй тоже был немолодым, лечил астму. Николая перевели из травматологического в терапию из-за жесточайшей пневмонии, как сказала старшая медсестра.
Ульяну Федоровну пропустили не сразу. Но она расплакалась, сказала, что добиралась из села, чтоб увидеть сына, и медсестра провела ее к врачу. Тот усадил ее, стал говорить о сложности лечения Николая:
- Понимаете, у него высокая температура, связанная с пневмонией, но кроме того, необходимо обследовать и почки – возможно, переохлаждение зацепило и их, другие органы. Он находится в тяжелом состоянии, поэтому нежелательно, чтобы к нему приходили посетители.
- Да какой же я посетитель? – взмолилась Ульяна Федоровна. – Я ж мать! Я привезла ему курочку, картошечку с огорода своего, молочка, сметанки.
Доктор улыбнулся:
- Вот как раз молочка-то и нельзя. Да и курочку он пока не сможет осилить. Ему дают все, что можно и что ему подходит.
- Дак это ж все домашнее! Тут такого не приготовят!
- Давайте не будем сейчас спорить, а к сыну я разрешу вам пройти, только ненадолго.
Он поднялся, и Ульяна Федоровна поспешила за ним. Перед палатой она незаметно перекрестилась и шагнула через порог. Доктор подошел к кровати лежавшего на приподнятой подушке Николая.
- Ну что, герой, как дела? Тут к тебе пришли, встречай! Только недолго, - повторил он для Ульяны Федоровны.
Увидев сына на больничной кровати, Ульяна Федоровна всхлипнула, прикрыв род концом платка.
- Сынок! – вырвалось у нее. – Как же ты так?
Она села рядом с кроватью, погладила руку, лежавшую поверх одеяла, пригладила волосы сына.
Николай слабо улыбнулся, положил руку на ладонь матери.
- Как ты себя чувствуешь?
- Ничего, уже лучше, - ответил он. – А как там вы?
Ему хотелось спросить о Пелагее, но он понимал, что для матери это будет не лучший вопрос.
- Да что мы? – вздохнула мать, - Следователь приезжал, председатель приходил, говорил, что ищут виноватых, кто мост сломал. Сынок, - вдруг заплакала она, - и зачем ты поехал туда? Да еще в ночь? Небось, опять у нее был? У этой змеи? Это все она!
Николай резко повернулся к матери и тут же застонал от боли. Он побледнел, откинулся на подушку, прикрыл глаза.
- Что? Что, сынок?!
Мать бросилась к нему, увидела крепко зажатый в кулаке угол пододеяльника, закричала:
- Коля!
На крик вбежала медсестра с поста у палаты. Она отодвинула Ульяну, спросила:
- Что с вами? Где болит? Сейчас я сделаю обезболивающий укол. А вам пора, - обратилась она к матери.
Николай открыл глаза, тихо сказал:
- Никогда не говори о Пелагее плохого, поняла? Если хочешь, чтобы я тебя уважал, прекрати! Я люблю ее, и все!
Он опять прикрыл глаза, борясь с болью в позвоночнике, вздохнул.
Вошла медсестра, неся на лотке шприц.
- Вы еще здесь? – воскликнула она. - Немедленно уходите!
Ульяна Федоровна, согнувшись, медленно вышла из палаты.
За воротами больницы Ульяна Федоровна остановилась, поправила платок. Она вспомнила, каким тоном Николай сказал о Пелагее... Любит ее! И что – и ей любить эту змею?
Водитель сразу спросил у нее:
- Ну что? Как дела у Николая?
Ульяна Федоровна вздохнула и махнула рукой:
- Лежит, нога в гипсе, еле дышит!
- Ну, нога – это ничего! Это заживет! Я помню, когда меня ранило в ногу, хирург в медсанбате посмотрел, сказал:
- Кость сломана, но это заживет, еще плясать будешь, солдат! А я тогда думал, что какой там плясать! Ходить бы начать! А теперь вот и не заметно совсем, только шрам от осколка. Так и у Николая – все заживет до свадьбы, зарастет.
Ульяна Федоровна вздрогнула:
- До какой свадьбы? Что ты выдумал?
- Как до какой, тетка Ульяна? Женится ж он когда-нибудь? Да и невеста, говорят, у него есть.
- Никакой невесты! Я не разрешу!
Она залезла в кабину, водитель тронул машину с места. Всю дорогу до села Ульяна Федоровна молчала, сердито глядя в окно.
Пелагея не могла думать ни о чем, кроме того, что случилось с Николаем. Даже дом уже не радовал ее так, как раньше. Стены в доме побелены – она побелила их второй раз, уже сама, и увидела, как изменилось внутри дома. Он приобрел уже почти совсем жилой вид. В воскресенье покрасит полы, и можно будет переносить вещи. Пелагея задумалась. Как изменилась ее жизнь! Только бы Николай выздоровел! Жаль, что не может она пойти к его матери и спросить. А ведь у нее с некоторых пор появились признаки, которых она очень боялась и в то же время хотела. Как теперь быть? Когда Николай выпишется?
Мост активно ремонтировали. Сняли верхний слой земли, под которым обнаружили уложенные в два слоя толстые доски – строился мост, видно, давно. Осмотрели все доски, заменили прогнившие, а для сломанной опоры нашли два столба, соединили их крепкими скобами. Через три дня мост был исправлен. Плотники даже поставили перила по обеим его сторонам.
Приехавший следователь снова зашел к председателю.
- Следствие пришло к выводу, что мост был разрушен в результате халатной беспечности руководства колхоза, то есть председателя и инженера, а также в результате преступной деятельности тракториста Стецко, - произнес он, доставая из папки бумаги. – Прошу расписаться вот здесь, - он показал пальцем в бумагу.
Иван Иванович взял документ, прочитал его.
- Не буду я подписывать ничего, - сказал он. – И вообще считаю, что все неправильно в ней написано. Если я и проявил халатность, то тракторист Стецко совсем тут ни при чем! Да и мост уже сделан.
- И за чей счет произведен ремонт? – спросил, усмехнувшись, следователь. – И трактор отремонтирован?
- За колхозный, - ответил Иван Иванович. – Так решило и правление колхоза, и общее собрание колхозников. И ремонт произведен, как вы сказали, руками колхозников. Так что все у нас в порядке, товарищ следователь! И трактор отремонтируем.
- То есть вы намерены покрывать злостных вредителей, мешающих нам строить будущее? Хорошо, я доложу об этом куда следует!
Иван Иванович развел руками:
- Ну, если вы так решили, то мне нечего вам сказать!
Он встал со стула, давая понять, что разговор окончен, что он больше не намерен продолжать его.
- Зря вы так, Иван Иванович! - проговорил следователь, завязывая тесемки папки. - Партия учит нас бдительности и беспощадности к врагам. А вы коммунист?
Иван Иванович, остановившись, посмотрел на него.
- Коммунист, - ответил он. – Еще с фронта. И понимаю, что сейчас не тридцать седьмой. И я не дам портить жизнь людям.