Этот дом был моим убежищем, моим местом силы. Я переехала сюда год назад, после того как бабушка оставила его мне по дарственной. Каждая трещинка на потолке, каждая скрипучая половица были мне родными с детства.
Мой муж, Витя, уже ушёл на работу. На кухонном столе стояла чашка с недопитым кофе и лежала записка, написанная его размашистым почерком: «Буду поздно, не скучай. Люблю». Я улыбнулась. У нас всё было хорошо. Спокойно, ровно, как гладь озера в безветренный день. Мы поженились три года назад, и переезд в этот большой загородный дом казался логичным шагом — подальше от городской суеты, поближе к природе. Я работала удалённо, переводчиком, и могла позволить себе такую роскошь. Витя каждый день ездил в город, но никогда не жаловался.
Я заварила себе чай, села на веранде и открыла ноутбук. Шелест листвы, жужжание пчёл — лучшего рабочего кабинета и не придумаешь. Как же мне повезло, — думала я, вдыхая аромат цветущих пионов. — Бабушка будто знала, что это место станет моим спасением. Она всегда говорила, что у дома есть душа, и если о нём заботиться, он будет заботиться о тебе в ответ. Я заботилась. Я перебрала старые книги в библиотеке, починила рассохшуюся скамейку под яблоней, посадила новые розы. Этот дом отвечал мне теплом и уютом.
Ближе к обеду позвонил Витя. Голос у него был какой-то заискивающий, немного виноватый.
— Анечка, привет. Ты не сильно занята?
— Привет, — ответила я, отставляя ноутбук. — Да нет, в обычном режиме. Что-то случилось?
— Да нет-нет, всё в порядке. Просто... Тут Олег с Мариной звонили. У них там опять какие-то проблемы с арендованной квартирой, хозяин вредничает. Они хотели бы на пару дней к нам. Перекантоваться, пока новый вариант ищут. Ты же не против?
Я вздохнула. Олег, старший брат Вити, и его жена Марина были... сложными людьми. Вечно недовольные, вечно в поиске лучшей жизни, которая почему-то всегда ускользала от них. Их визиты всегда превращались в стихийное бедствие: громкие разговоры, разбросанные вещи их двоих детей, бесконечные жалобы на жизнь и непрошеные советы.
— Вить, ну ты же знаешь... — начала я.
— Ань, я всё понимаю, — тут же перебил он. — Но это же мой брат. Куда им деваться? Всего на две ночи, я тебя умоляю. Я им помогу быстро найти что-нибудь.
Он всегда так говорил. «Это же мой брат». Словно это было какое-то заклинание, оправдывающее всё на свете. И я снова уступала, потому что любила Витю и не хотела его расстраивать.
— Хорошо, — выдохнула я. — Пусть приезжают.
— Спасибо, солнышко! Ты у меня лучшая! Они часам к семи вечера подтянутся, — радостно протараторил он и повесил трубку.
Я закрыла глаза. Предчувствие чего-то неприятного липким холодком поползло по спине. Я отмахнулась от него. Два дня. Всего два дня. Я смогу это пережить.
Они приехали ровно в семь, как по расписанию. Их старенькая машина, чихнув, заглохла у ворот. Из неё вывалились Олег, хмурый и массивный, и Марина, тонкая, как тростинка, с вечно поджатыми губами. За ними выскочили их дети и с криками помчались топтать мои пионы. Я сцепила зубы и выдавила из себя самую гостеприимную улыбку, на которую была способна.
Мы сидели на кухне, пили чай. То есть, я пила чай. Олег и Марина осматривали всё вокруг с таким видом, будто они не в гостях, а на инспекции.
— Да, домик, конечно, старый, — протянул Олег, постучав костяшкой пальца по резному буфету. — Ремонта тут — непочатый край. Но место хорошее, ничего не скажешь. Просторное.
— Стену вот эту можно снести, — подхватила Марина, ткнув пальцем в сторону стены между кухней и гостиной. — Будет современная студия. И диван наш угловой сюда отлично впишется.
Я замерла с чашкой в руке.
— Какой диван? — тихо спросила я.
Марина посмотрела на меня с удивлением, будто я задала самый глупый вопрос на свете.
— Ну как какой? Наш, конечно. Когда переедем.
Я посмотрела на Витю. Он сидел, вжав голову в плечи, и старательно размешивал сахар в давно остывшем чае. Он не смотрел на меня.
— Простите, я не совсем понимаю, — медленно проговорила я, стараясь сохранять спокойствие. — Вы приехали на пару дней. О каком переезде идёт речь?
Олег усмехнулся. Та самая его усмешка, от которой у меня всегда всё внутри сжималось. Наглая, самоуверенная, полная пренебрежения. Он откинулся на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул.
— Ань, ну давай без этих детских игр. Мы же все взрослые люди. Витя нам всё объяснил.
— Что объяснил? — мой голос начал дрожать.
И тут Олег произнёс фразу, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». Он посмотрел мне прямо в глаза, лениво, свысока, и сказал:
— Твои документы на этот дом — это просто филькина грамота. Мы всё равно сюда переедем.
Пауза повисла в воздухе, густая и звенящая. Я слышала, как тикают старые часы в коридоре. Тик-так. Тик-так. Словно отсчитывали последние секунды моей прежней жизни. Марина, не обращая на меня никакого внимания, уже достала из сумочки маленький рулончик — строительную рулетку — и прикидывала расстояние от окна до стены. А я смотрела на мужа, моля его глазами сказать хоть что-нибудь. Опровергнуть. Возмутиться. Закричать. Но он молчал.
После их ухода — они всё-таки решили «пока» остановиться у каких-то других родственников, к моему несказанному облегчению — дом наполнился гулкой, давящей тишиной. Витя пытался вести себя как ни в чём не бывало. Он подошёл ко мне, обнял за плечи.
— Ань, не обращай внимания. У Олега просто язык длинный, сам знаешь. Он ляпнул, не подумав.
— Не подумав? — я отстранилась от него, как от огня. — Витя, он сказал, что мои документы ничего не стоят. Его жена мерила мою кухню под свой диван. А ты сидел и молчал! Что это было?
— Да пошутили они, ну! Тяжёлый день у них, вот и срываются. Ты же знаешь, как им непросто. Давай не будем из-за этого ссориться, — его голос был мягким, уговаривающим, но я впервые услышала в нём фальшивые нотки.
Я не стала продолжать. Я просто ушла в спальню и закрыла дверь. Пошутили? Нет. Это была не шутка. Это было объявление войны. И самое страшное, что мой собственный муж, мой союзник, в этой войне занял позицию наблюдателя. Или ещё хуже? Я лежала в темноте и слушала, как ухает сова за окном. Сон не шёл. Слова Олега — «филькина грамота» — крутились в голове, как заезженная пластинка. Почему он так уверен? Откуда эта наглость?
Следующие несколько недель превратились в медленную пытку. Витя делал вид, что инцидент исчерпан. Он стал ещё более ласковым, приносил мне цветы, готовил ужины. Но его забота была какой-то липкой, ненастоящей. Он постоянно сидел в телефоне, а когда я входила в комнату, поспешно его блокировал. Часто выходил «поговорить» во двор. Якобы по работе. Но однажды я, проходя мимо, услышала обрывок фразы, брошенной в трубку усталым, раздражённым шёпотом: «Да потерпите вы ещё немного… Я же сказал, я всё улажу…».
Сердце ухнуло куда-то вниз. Он улаживает. Что он улаживает? И с кем? С ними?
Подозрения, как сорняки, начали прорастать в моей душе, отравляя всё вокруг. Я стала замечать мелочи, на которые раньше не обратила бы внимания. Как-то раз, вернувшись из магазина, я нашла на крыльце чужой, почти выкуренный бычок. Ни я, ни Витя не курили. Зато Олег дымил, как паровоз. Значит, он был здесь, когда меня не было дома. Что он здесь делал?
Через пару дней, поливая цветы на веранде, я заметила под ковриком у двери маленький, сложенный вчетверо, клочок бумаги. Это был образец обоев. Дешёвых, аляповатых, с золотыми вензелями. Точно в стиле Марины. Я смяла его в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Они уже выбирают обои. В мой дом. В мой.
Я решила поговорить с Витей ещё раз. Спокойно, без обвинений. Я выбрала вечер, когда он, казалось, был в хорошем настроении.
— Вить, скажи мне честно, — начала я, сев напротив него в гостиной. — Что происходит с твоим братом? Почему они так себя ведут? У них есть какие-то основания так говорить про дом?
Витя помрачнел. Взгляд забегал.
— Аня, я же просил тебя закрыть эту тему. Ты себя накручиваешь. Нет никаких оснований. Дом твой, и точка. Бабушка тебе его подарила.
— Тогда почему ты не сказал ему это прямо в лицо? Почему ты позволяешь им так со мной разговаривать? Почему ты шепчешься с ними по телефону?
Он вскочил.
— Прекрати! Прекрати эту слежку! Ты превращаешься в параноика! Это моя семья, и я не позволю тебе их оскорблять! У них и так жизнь не сахар, а ты со своей подозрительностью! Может, тебе просто жалко поделиться? Такой большой дом для одной тебя!
От его слов у меня перехватило дыхание. Не от крика, а от чудовищной несправедливости.
— Жалко? Витя, это дом моей бабушки. Это моя память. При чём тут «жалко»?
Он махнул рукой и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. А я осталась сидеть в тишине. И в этой тишине я отчётливо поняла: я одна. Совсем одна в этой борьбе. И мой враг — не только наглый брат мужа, но и, возможно, сам муж.
Эта мысль была настолько страшной, что я долго гнала её от себя. Не может быть. Мы же любим друг друга. Он бы не смог меня предать. Наверное, он просто между двух огней — мной и семьёй. Ему тяжело. Я пыталась его оправдать, цеплялась за каждое доброе слово, за каждый привычный жест. Но червь сомнения уже точил меня изнутри.
Я решила действовать. На следующий день, сказав Вите, что еду по делам в город, я направилась прямиком к нотариусу, который оформлял дарственную. Пожилой мужчина в очках внимательно меня выслушал, изучил копии документов, которые я привезла.
— Анна Сергеевна, — сказал он, сняв очки и посмотрев на меня поверх стола. — Могу вас заверить на сто процентов. Этот документ имеет полную юридическую силу. Дом принадлежит вам, и только вам. Никаких других завещаний, дарственных или иных документов, касающихся этой недвижимости, ваша бабушка не составляла. Вы — единственный и полноправный собственник. Попытки оспорить это в суде будут абсолютно бесперспективны.
Его слова должны были меня успокоить, но произвели обратный эффект. Если с документами всё в порядке, то на чём основана такая непоколебимая уверенность Олега? Блеф? Но они не похожи на людей, которые будут блефовать так открыто, не имея хоть какого-то козыря в рукаве. Значит, есть что-то ещё. Что-то, о чём я не знаю.
Вернувшись домой, я почувствовала себя чужой. Дом, казалось, тоже затаился в тревожном ожидании. Витя был дома, хотя должен был быть на работе. Он сидел на кухне и говорил по телефону. Увидев меня, он вздрогнул и быстро сбросил вызов.
— Ты что-то рано, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.
— Дела отменились, — сухо ответила я. — С кем говорил?
— По работе.
В его глазах я увидела ложь. Наглую, неприкрытую ложь. И в этот момент что-то во мне сломалось. Хрупкая надежда, за которую я так отчаянно цеплялась. Я молча прошла в нашу спальню. На его прикроватной тумбочке лежал блокнот, который он всегда носил с собой. Я никогда не позволяла себе рыться в его вещах. Но сейчас это было уже неважно. Руки дрожали. Я открыла последнюю страницу. Там, среди каких-то рабочих пометок, была короткая запись: «Позвонить риелтору по оценке. Уточнить по доле Олега».
Доле Олега.
Два слова. Но они были как удар под дых. Они объясняли всё. И уверенность Олега, и молчание Вити, и его тайные переговоры. Он не просто был между двух огней. Он уже давно сделал свой выбор. И не в мою пользу. Он собирался продать мой дом. Мой. Дом.
Я смотрела на эти два слова, и мир вокруг сузился до размеров этой маленькой странички в блокноте. Дыхание спёрло, в ушах зашумело. Вот оно. Вот тот самый козырь, которого я так боялась. Козырем был мой собственный муж. Он не просто молчал. Он действовал. У меня за спиной. Он вёл переговоры, оценивал имущество, которое ему не принадлежало, и уже, судя по всему, делил деньги.
Я закрыла блокнот и положила его на место. Руки больше не дрожали. Внутри воцарился странный, ледяной покой. Паника ушла, оставив после себя холодную, звенящую ясность. Я знала, что делать.
Несколько дней я жила как в тумане, играя свою роль. Роль любящей, ничего не подозревающей жены. Я улыбалась, спрашивала, как прошёл его день, готовила ужины. А он продолжал лгать мне в глаза, и с каждым днём его ложь становилась всё более очевидной. Он думал, что я ничего не понимаю. Считал меня слабой, глупой, наивной. Эту ошибку он совершал зря.
Развязка наступила в субботу. Утром у ворот нашего дома остановился небольшой грузовик. Я увидела его из окна спальни и всё поняла. Это был не просто визит. Это было вторжение.
Я спустилась вниз. Витя стоял на крыльце, бледный, с виноватым выражением лица. Из кабины грузовика выпрыгнул Олег, деятельный и самодовольный. За ним, как тень, следовала Марина, уже мысленно расставляя мебель.
— Ну что, встречай новосёлов! — крикнул Олег, широко разводя руки.
Я медленно подошла к ним и встала в дверях, преграждая путь.
— Что это значит? — спросила я. Мой голос звучал на удивление ровно и твёрдо.
— Мы переезжаем, — пожал плечами Олег, будто это было самое обычное дело в мире. — Хватит уже тянуть. Витя сказал, что всё улажено.
Я перевела взгляд на мужа. Он смотрел в пол.
— Улажено? — повторила я, обращаясь к нему. — Ты им это сказал, Витя?
Он что-то пробормотал. Что-то вроде «Аня, давай поговорим… не надо так…».
— Не надо как? — я сделала шаг вперёд. — Не надо защищать свой дом? Свою собственность?
— Да какая она твоя! — взорвалась Марина. — Бабушка Витю и Олега любила! Она бы хотела, чтобы они тут жили, а не ты одна в таких хоромах! Ты просто вцепилась в него!
Олег самодовольно усмехнулся.
— Ань, хватит ломать комедию. Мой брат — порядочный человек. Он помнит последнее слово, данное бабушке, — позаботиться о своей семье. И он готов поделиться. А ты нет. Твоя дарственная — это ошибка, недоразумение. Старый человек уже не соображал, что подписывает. Спроси своего мужа. Он нам этот дом пообещал.
И в этот момент я посмотрела на Витю. На своего мужа, с которым прожила три года. С которым делила постель, мечты, планы на будущее. Он поднял на меня глаза, и в них было всё: и страх, и вина, и жалкая мольба о понимании. И не было только одного — любви.
— Это правда? — тихо спросила я. — Ты им пообещал мой дом?
Он молчал. И его молчание было громче любого крика.
Внутри что-то оборвалось. С грохотом. С болью. Но вместе с болью пришла и какая-то злая, отчаянная сила.
— Значит, так, — сказала я, и мой голос зазвенел от стали. Я достала из кармана телефон. — У вас есть ровно пять минут, чтобы убрать отсюда вашу машину и уехать. В противном случае я вызываю полицию. И заявляю о незаконном проникновении и попытке захвата чужого имущества.
Лицо Олега вытянулось.
— Ты что, с ума сошла? Полицию? На семью?
— Вы мне не семья, — отрезала я. — А ты, — я повернулась к Вите, — можешь ехать вместе с ними. Твоих вещей здесь больше нет.
— Анечка, не надо… — заскулил он. — Пожалуйста… я всё объясню…
— Убирайтесь, — повторила я, уже набирая номер. — Все.
Они уехали. Уехали быстро, без лишних слов. Олег что-то злобно бурчал, Марина бросала на меня испепеляющие взгляды, а Витя… Витя просто сел в их машину и опустил голову. Грузовик развернулся и, подняв облако пыли, скрылся за поворотом.
Я осталась стоять на крыльце, слушая, как стихает гул мотора. А потом медленно сползла по стене и села на ступеньки. Слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. Это были слёзы не слабости, а облегчения. Словно из меня выходил весь яд, который копился неделями. Я плакала о своей разрушенной любви, о растоптанном доверии, о предательстве самого близкого человека.
Вечером Витя вернулся. Один. С жалким, побитым видом. Он пытался что-то говорить. Про долг перед братом, про какое-то обещание, данное умирающей бабушке, когда меня не было рядом. Что она якобы просила его не оставлять Олега, позаботиться. И он, в своей слабой, извращённой логике, решил, что «позаботиться» — это отдать им половину моего дома. Он думал, что я смирюсь, привыкну, уступлю.
Я слушала его и не узнавала. Передо мной стоял чужой, слабый, лживый человек.
— Ты не просто солгал мне, Витя, — сказала я, когда он закончил. — Ты решил распорядиться моей жизнью и моей памятью, даже не спросив меня. Ты обесценил всё. Уходи.
Он ушёл. Через несколько дней приехал за вещами. Мы не сказали друг другу ни слова.
А ещё через неделю, разбирая его ящик в комоде, я нашла то, что он, видимо, забыл в спешке. На самом дне лежал старый, пожелтевший конверт, адресованный мне. Почерк был бабушкин. Я вскрыла его дрожащими руками. Внутри был не документ. Там было письмо.
«Анечка, деточка моя, — писала бабушка. — Если ты читаешь это, значит, мои опасения сбылись. Я оставляю дом тебе, и только тебе, не потому что не люблю Витю или Олега. А потому что я знаю их. Я знаю, на что способен Олег в своей жадности, и я знаю, насколько слаб Витя перед ним. Он давал мне слово заботиться о брате, и я боялась, что он поймёт это слово превратно. Этот дом, Аня, — он живой. Он не вынесет ссор, лжи и дележа. Он зачахнет. А ты сможешь его сберечь. Я верю в тебя. Прости, что оставляю тебе такую ношу, но я доверяю её только тебе. Ты сильнее, чем думаешь».
Прошло несколько месяцев. Развод был быстрым и тихим. Витя не спорил, не претендовал ни на что. Мне кажется, ему было просто стыдно. Больше я его и его семью не видела.
Первое время тишина в доме оглушала. Каждый угол напоминал о прошлой жизни, о человеке, который ходил здесь, спал в этой кровати, пил чай на этой кухне. Я безжалостно избавлялась от этих призраков. Сделала перестановку. Выбросила все его подарки, все совместные фотографии. Я отмывала дом, отчищала его от чужого присутствия, от запаха лжи.
И однажды утром я проснулась и поняла, что дышу полной грудью. Солнце, как и в тот самый день, рисовало полоску на стене, в воздухе пахло сиренью, и я чувствовала не тревогу, а покой. Дом будто тоже выдохнул с облегчением. Он снова стал моим. Только моим.
Я не стала искать новую любовь, не пыталась заполнить пустоту. Я заполняла свою жизнь собой. Я много работала, читала, часами гуляла в лесу. Я восстановила старую беседку в саду, где мы с бабушкой пили чай, когда я была маленькой. Я сидела там вечерами, смотрела на закат и думала, что бабушка была права. Я оказалась сильнее, чем думала. Этот дом не просто стал моим убежищем. Он научил меня бороться за себя. И я знала, что больше никогда и никому не позволю решать за меня, где и как мне жить.