После тяжелого разрыва с бывшим парнем, когда казалось, что земля уходит из-под ног, именно эта однушка в тихом районе стала моим спасением. Я помню, как впервые вошла сюда: голые бетонные стены, запах пыли и строительных материалов. Но я видела не это. Я видела будущее. Свое будущее. Я сама выбирала оттенок краски для стен – нежный, цвета утреннего тумана. Сама часами бродила по мебельным магазинам, выискивая тот самый диван, на котором будет так уютно сидеть с ногами, завернувшись в плед. Каждая вазочка, каждая фоторамка, каждый мягкий коврик под ногами – всё это было продолжением меня. Вечерами я любила заварить себе ромашковый чай, включить тихую музыку и просто сидеть в кресле у окна, глядя на огни города. В эти моменты я чувствовала себя абсолютно счастливой и защищенной.
Моя мама… Мама была моей лучшей подругой. По крайней мере, я так думала. Она всегда поддерживала меня, радовалась моим успехам. Когда я купила эту квартиру, она плакала от гордости. «Какая ты у меня молодец, доченька! Сама, всё сама!» — говорила она, обнимая меня. Мы созванивались каждый день, делились новостями. Она знала обо мне всё: мои страхи, мои мечты, мои маленькие тайны. Я доверяла ей безгранично, как доверяют только самому близкому человеку на свете. Она была единственной, у кого, кроме меня, были ключи от моей крепости. Я сама ей их вручила, с легким сердцем. «Мало ли что, мам. Вдруг я телефон потеряю или мне плохо станет. Ты должна иметь доступ». Она тогда прослезилась и сказала, что это высшая степень доверия. И я верила ей. Каждому её слову.
Тот вечер начинался как обычно. Я вернулась с работы уставшая, но довольная. Зашла в свою уютную, пахнущую ванилью и свежестью квартиру, скинула туфли и с наслаждением прошлась босиком по мягкому ковру. Впереди меня ждал заслуженный отдых: горячая ванна, любимый сериал и большая кружка какао. Я уже предвкушала это блаженство, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Мамочка».
— Алло, мам, привет! — бодро сказала я, ожидая обычных расспросов про мой день.
Но голос в трубке был встревоженным, сдавленным.
— Доченька… Привет. У меня тут… неприятность. Просто ужас.
Я тут же напряглась. Сердце пропустило удар.
— Что случилось? Ты в порядке?
— Со мной-то всё хорошо, не переживай. У нас в доме трубу прорвало. Горячую. Весь стояк залило, у меня в ванной потоп, пар столбом, электричество вырубили во всем подъезде. Сижу вот в темноте, как мышь. Аварийка приехала, но сказали, что это надолго. Ремонт как минимум на несколько дней.
Её голос дрожал. Я живо представила свою пожилую маму, одну в темной, сырой квартире, и внутри всё сжалось от жалости.
— Мамочка, боже мой… Конечно, даже не обсуждается. Собирай вещи и срочно приезжай ко мне. Побудешь у меня, сколько нужно.
— Ой, доченька, мне так неудобно тебя стеснять… Ты же устаешь после работы, тебе покой нужен.
— Мам, перестань, пожалуйста! Какой покой? Ты мой самый родной человек. Собирай самое необходимое, я сейчас такси вызову.
— Спасибо, моё солнышко, — её голос сразу потеплел. — Ты меня просто спасла. Я тогда быстро соберусь. Не волнуйся, я много места не займу. На диванчике в кухне устроюсь, лишь бы не в этой сырости.
Через час мама уже была у меня. Маленький чемоданчик, сумка с продуктами. «Чтобы тебя не объедать», — смущенно улыбнулась она. Я обняла её, провела в квартиру, стала суетиться, заваривать чай. Она ходила по комнатам, охала и ахала.
— Как же у тебя хорошо, доченька. Светло, уютно. Просто райский уголок. Не то что моя старая конура.
Я отмахнулась, усадила её за стол. Мы пили чай с её любимым вишневым вареньем, и она подробно, в красках, рассказывала об аварии, о соседях, о нерасторопных сантехниках. Я слушала и сочувствовала, радуясь, что могу ей помочь. Радуясь, что она здесь, со мной, в тепле и безопасности. Я постелила ей на большом диване в гостиной, дала свой самый мягкий халат.
— Спи здесь, мам. Какая еще кухня? Тут тебе будет удобнее.
Она долго отказывалась, но потом согласилась. Засыпая в тот вечер, я чувствовала себя хорошей, правильной дочерью. Я забочусь о своей маме. Это самое главное. Я и представить себе не могла, что этот вечер станет началом конца моего спокойствия и доверия.
Первые несколько дней всё было почти идеально. Мама взяла на себя часть домашних хлопот: готовила ужины, мыла посуду. Поначалу мне это даже нравилось. Я приходила с работы, а дома меня ждал горячий суп и чистота. Но постепенно я начала замечать странности. Мелкие, почти незаметные, но они, как капли воды, точили камень моего душевного равновесия. Сначала она начала переставлять вещи. Не сильно, по чуть-чуть. Вот моя любимая чашка теперь стоит не на второй полке слева, а на первой справа. Полотенца в ванной висят в другом порядке. Пульт от телевизора, который всегда лежал на журнальном столике, теперь я находила на комоде.
— Мам, зачем ты всё двигаешь? Я же привыкла, — мягко спрашивала я.
— Ой, доченька, я просто порядок навожу. Так же логичнее, удобнее, — отвечала она с обезоруживающей улыбкой. — Ты не обижайся.
Я не обижалась. Пыталась не обижаться. Но внутри росло глухое раздражение. Это моё пространство. Мои правила. Почему она их меняет? Но я тут же себя одергивала. Она же гость. Она из лучших побуждений. Не будь эгоисткой.
Потом начались расспросы. Слишком подробные, слишком дотошные.
— А во сколько ты завтра уходишь? Точно в восемь? А вернешься не раньше семи? А в обед не заскочишь домой?
— Мам, а зачем тебе такие детали? — удивлялась я.
— Да просто, чтобы знать, когда ужин готовить, когда прибираться, чтобы тебе не мешать.
Объяснение звучало логично. Слишком логично. И все же что-то меня настораживало. Было ощущение, что она не просто проявляет заботу, а составляет какое-то расписание. Мое расписание.
Пару раз я заставала её говорящей по телефону в прихожей, шепотом. Как только я входила в комнату, она тут же сворачивала разговор фразой: «Ладно, всё, потом созвонимся», — и поспешно клала трубку. На мой вопрос, кто звонил, она небрежно отвечала: «Да так, тетя Люда, про свои болячки рассказывала, не хотела тебя грузить». Но у неё был такой вид, будто её поймали на чем-то нехорошем. Почему она шепчется? От кого скрывается в моей же квартире?
«Ремонт» в её доме затягивался. Каждый день находилась новая причина: то нужную деталь не привезли, то мастер заболел, то у него другие, более срочные вызовы. Мама сокрушенно вздыхала, жаловалась на коммунальные службы, а я… я начинала чувствовать себя в собственном доме как в гостях. Ощущение крепости исчезло. Я больше не могла расслабиться, пройтись по квартире в одном белье или просто полежать в тишине. Мама была везде. Её присутствие, поначалу такое уютное, стало давить.
А потом она впервые упомянула Кирилла. Моего двоюродного брата. Мы с ним никогда особо не дружили. Он был старше на пять лет, жил в другом городе, и наши пути почти не пересекались. Я знала, что у него вечно какие-то проблемы: то с работой не ладится, то еще что-то.
— Звонил Кирюша, — как бы между прочим сказала мама за ужином. — Совсем парень расклеился. Работу потерял, говорит, в их городишке совсем глухо. Думает, может, сюда приехать, в большой город. Тут перспектив больше.
Я молча кивнула, ковыряя вилкой салат. Мне не был интересен Кирилл и его проблемы.
— Жалко парня, — продолжала мама, внимательно глядя на меня. — Родная кровь все-таки. Помогать надо своим.
В тот момент по моей спине пробежал неприятный холодок. Предчувствие чего-то нехорошего. Только не это. Только не у меня. Она ведь не может даже подумать о таком? Я отогнала эту мысль. Нет, это бред. Мама бы никогда так не поступила. Она знает, как для меня важен мой дом, мое личное пространство.
Но через пару дней разговор повторился.
— Кирилл надумал ехать. Уже на следующей неделе. Говорит, на первое время остановится у каких-то друзей. Но я так за него переживаю. Друзья — это дело такое… сегодня они есть, а завтра…
Она сделала паузу, выжидательно глядя на меня. Я молчала, делая вид, что полностью поглощена едой. Мне отчаянно не хотелось продолжать этот разговор. Я чувствовала, куда она клонит, и всё во мне протестовало. Я работала по двенадцать часов в день, чтобы купить эту квартиру. Я отказывала себе во многом, чтобы сделать здесь ремонт. И я не собиралась превращать её в перевалочный пункт для родственников, пусть даже и двоюродных.
И вот наступил тот день. Я собиралась на работу и не могла найти запасные ключи. Они всегда лежали в маленькой плетеной корзинке на полке в прихожей. Всегда. Я вытряхнула из корзинки всю мелочь, но ключей там не было.
— Мам, ты не видела запасные ключи? — крикнула я из коридора.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
— Ключи? А… да, я их, кажется, переложила. В более надежное место. Ты такая рассеянная, еще потеряешь.
— Куда ты их переложила?
— Ой, сейчас и не вспомню… Кажется, в ящик комода. Или на антресоли. Да ты не волнуйся, найдутся! Беги, а то опоздаешь. Я поищу и положу на место.
Её беззаботный тон диссонировал с тревогой, которая нарастала во мне. Я опоздала на работу, потому что полчаса переворачивала все ящики в комоде. Ключей нигде не было. Она их не просто переложила. Она их спрятала. Но зачем? Весь день на работе я не могла сосредоточиться. В голове крутился один и тот же вопрос. Сценарии один страшнее другого проносились в мыслях. Я чувствовала себя параноиком, но отделаться от дурных предчувствий не могла. Я решила вернуться домой пораньше, сказавшись больной. Интуиция кричала, что я должна быть дома. Именно сегодня.
Я тихо открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо. Мама, видимо, была в своей комнате. Я прошла в гостиную и замерла. На диване, рядом с мамиными вещами, лежал аккуратно сложенный комплект постельного белья. Мужского. И рядом — пара больших тапочек, которые я точно не покупала. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Нет. Не может быть.
И в этот момент в прихожей раздался звонок в дверь. Короткий, условный. Не такой, как звонят курьеры или соседи. Я увидела, как из комнаты выскользнула мама. Она не заметила меня, стоящую в тени гостиной. Она на цыпочках, как воришка, подбежала к двери. Она не стала спрашивать «Кто там?». Она просто посмотрела в глазок, а потом начала торопливо отпирать замок.
Я не сдвинулась с места. Меня будто парализовало. Я слышала только стук собственной крови в ушах. Я должна была выйти, закричать, потребовать объяснений. Но вместо этого я сделала шаг назад, вглубь комнаты, и спряталась за углом, оставив себе лишь узкую щель, чтобы смотреть.
Дверь приоткрылась. Я не видела, кто стоит на лестничной клетке, но слышала приглушенные голоса.
— Тихо, тихо, — шипела мама. — Она на работе, вернется поздно.
— Здравствуйте, тетя Ира, — раздался смутно знакомый мужской бас.
Мама выскользнула на площадку, прикрыв за собой дверь. Я затаила дыхание. Что происходит? Почему такая таинственность? Почему нельзя было просто впустить гостя в квартиру? Я на цыпочках, стараясь не издать ни звука, подкралась к двери и прильнула к глазку. То, что я увидела, заставило мир пошатнуться.
Моя мама, мой самый близкий и родной человек, стояла спиной ко мне. А напротив неё — Кирилл. С двумя огромными клетчатыми сумками, из тех, с которыми ездят на заработки. Он выглядел уставшим и помятым. И я увидела, как рука моей матери — та самая рука, которая гладила меня по голове в детстве, — протягивает ему связку ключей. Моих ключей. Тех самых, что пропали утром из корзинки.
— Вот, держи, — услышала я её приглушенный шепот, искаженный толщей двери. — Это от квартиры. Будешь пока жить здесь. Места много. Аня у нас девочка добрая, она не будет против. Я с ней потом поговорю, подготовлю её. А ты пока располагайся. Твои вещи занесем, пока её нет.
В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Струна, которая связывала меня с ней, с моим детством, с верой в то, что у меня есть человек, который никогда не предаст. Она не просто привела его сюда. Она сделала это за моей спиной. Тайно. Она врала мне про потоп. Она врала про ключи. Она собиралась поставить меня перед фактом, рассчитывая на мою «доброту». На то, что я не выгоню родственника на улицу.
Я не помню, как я распахнула дверь. Помню только оглушительный скрип и два испуганных лица, обернувшихся ко мне. Лицо матери, на котором ужас смешался с досадой от того, что её поймали. И растерянное лицо Кирилла, который так и застыл с протянутой рукой, в которой были зажаты мои ключи. Они упали на кафельный пол с оглушительным звоном, который эхом отозвался в повисшей тишине.
— Что. Здесь. Происходит? — мой голос был чужим. Низким и ледяным. Я не узнавала его.
Мама вздрогнула и тут же бросилась ко мне, пытаясь схватить за руки.
— Доченька! Ты уже дома? А мы… мы тут…
— Я спросила, что здесь происходит! — отрезала я, отстраняясь от неё. Мой взгляд был прикован к Кириллу, который испуганно смотрел то на меня, то на мать, и к проклятым ключам на полу.
— Анечка, ну ты не кричи, соседи же услышат, — залепетала мама, переходя на умоляющий тон. — Это Кирюша приехал. Я же тебе говорила. Ему совсем негде жить, я хотела его приютить. На время. Совсем на чуть-чуть.
— Приютить? В моей квартире? За моей спиной? — каждое слово давалось мне с трудом. Боль и ярость душили меня. — Ты поэтому врала мне про потоп? Поэтому украла мои ключи?
Слово «украла» заставило её отшатнуться.
— Не говори так! Я не крала! Я взяла, чтобы помочь семье! Он же не чужой нам!
— Это моя квартира, мама! Моя! Я решаю, кто здесь будет жить, а кто нет! — я уже кричала, не заботясь о соседях. — А ты, — я повернулась к Кириллу, который вжал голову в плечи, — ты тоже хорош! Приехать вот так, тайком, как вор?
Он покраснел до корней волос и пробормотал:
— Я не хотел… Это тетя Ира настояла. Она сказала, что всё улажено. Сказала, вы в курсе.
И тут я поняла. Я посмотрела на мать, и её бегающие глаза подтвердили всё. Она обманула не только меня, но и его.
— Я не в курсе, Кирилл. Никто ничего со мной не улаживал. И жить ты здесь не будешь.
— Анечка, да как тебе не стыдно! — взвилась мама. — Родную кровь на улицу выгонять! Куда он пойдет?
И тут произошло то, чего я совсем не ожидала. Кирилл, видимо, уставший от этой лжи, поднял на меня глаза и сказал твердо:
— У меня есть где жить. Я договорился с ребятами из бригады, мы снимаем комнату в общежитии. Не дворец, конечно, но на первое время хватит. Это тетя Ира позвонила, когда я уже в поезде ехал, и сказала, чтобы я никуда не ходил, а сразу ехал сюда. Сказала, что вы меня ждете. Что у вас полно места и вы будете только рады.
Молчание стало еще гуще. Значит, не было никакой необходимости. Это была не спасательная операция. Это была чистая, незамутненная манипуляция. Моя мама просто решила, что имеет право распоряжаться моей жизнью и моим имуществом, потому что она — мать. Она хотела устроить себе здесь уютное гнездо с племянником под боком, которого можно контролировать. А я… я была просто функцией. Владелицей удобной жилплощади.
— Мама, — мой голос снова стал тихим, но в нем было столько стали, что она попятилась. — Собирай свои вещи.
Она замерла.
— Что?..
— Ты всё слышала. Собирай. Свои. Вещи. Прямо сейчас.
— Но… доченька… куда же я пойду? У меня же ремонт…
— Никакого ремонта нет, мама. Я только что звонила тете Вере, вашей соседке. У вас в доме всё в полном порядке, — солгала я, но моя ложь была лишь отражением её обмана. Судя по тому, как побледнело её лицо, я попала в точку.
Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Наверное, она и правда видела меня такой впервые. Не доброй, покладистой Анечкой, а взрослой женщиной, границы которой она только что растоптала. Она пыталась что-то сказать, заплакать, надавить на жалость, но я просто молча смотрела на неё. И в моем взгляде она, видимо, прочла, что всё кончено. Что кредита доверия больше нет.
Она молча развернулась и пошла в гостиную собирать свой чемоданчик. Кирилл, неловко переминаясь с ноги на ногу, поднял с пола свои сумки.
— Простите, — тихо сказал он и, не глядя на меня, пошел вниз по лестнице.
Я даже не стала его останавливать. Он был лишь пешкой в этой игре.
Когда за матерью закрылась дверь, я медленно сползла по стене на пол. Я сидела в коридоре своей квартиры, своей крепости, и чувствовала себя так, словно из неё вынесли всё самое ценное. Не вещи. Не мебель. А веру в самого близкого человека. Воздух всё ещё пах её духами и вишневым вареньем, но это были запахи предательства. Я подняла с пола ключи. Они были холодными, чужими. Я знала, что завтра же поменяю замки. Я знала, что пройдет много времени, прежде чем я смогу снова кому-то доверять так, как доверяла ей. Моя квартира снова стала только моей. Но цена за возвращение этого уединения оказалась непомерно высокой. Тишина, которая раньше была для меня синонимом покоя, теперь оглушала своей пустотой. Я осталась одна в своей крепости, но стены её больше не казались такими уж нерушимыми. Они были пробиты в самом уязвимом месте.