Продолжение истории "Ключи от клетки", где прошлое снова настигает Марину, Олесю и Шумахера.
Солнечный зайчик плясал на столешнице, кухня пахла свежезаваренным кофе и булкой с корицей. Артём провёл ладонью по шершавой, но тщательно отполированной древесине стола, который он сам собрал. Это прикосновение, простое и тёплое, было его ежедневным ритуалом, напоминанием: кошмар позади. Марина поставила перед ним чашку, и её пальцы на мгновение легли на его запястье — родное, живое, якорь, удерживающий его в реальности.
И тут мир перевернулся. Его мир. Их общий уголок счастья, в который они никого не звали.
Реакция оказалась животной, мгновенной. Не мысли, а спазм мышц. Он рванулся с места, опрокинув тяжёлый дубовый стул. Грохот древесины о пол смешался с леденящим душу скрежетом шин и рёвом мотора под окном — низким, хищным, чуждым этой тихой улочке. Это был не просто звук. Это был запах. Запах пыли, горелой смазки и страха. Запах Зоны.
— Не двигайся, — его собственный голос прозвучал для Марины хриплым шёпотом. Он был уже не Артёмом, он снова стал Шумахером. Всего за секунду.
Дверь не просто открыли — её вынесли одним ударом плеча. В проёме, залитые контрастным светом, стояли три силуэта. Не бандиты-оборванцы. Сапоги с начищенными берцами, камуфляж «лес» с нашивками «Клещи», короткие автоматы с прикладами у плеча, «Винторезы». Элита. Личная гвардия.
Впереди всех стоял человек, которого Шумахер знал. Омар. Коренастый, с лицом, изъеденным оспинами и шрамами, с глазами-щёлочками, в которых ничего нет кроме холодного расчёта.
— Шумахер, — его голос был глухим, как скрежет камня. — Пахнет тут у тебя… благолепием. Сытостью. Командир скучает по родному запаху пороха. И по дочурке своей.
Взгляд Омара, скользнув по окаменевшему Шумахеру, нашёл Марину, застывшую с тряпкой в руке, а затем — Олесю, которая в страхе выглянула из-за портьеры в гостиной.
— НЕТ! — крик Марины был не словом, а воплем раненой зверюги. Она бросилась вперёд, закрывая собой дочь. «Только не снова этот кошмар! Господи, спаси… Господи, спаси…»
Но Бог молчит, когда хорошим людям угрожают плохие. Арифметика проста — за каждого Господь не вступится, да и то назовёт страдания испытанием веры. А кто из нас по-настоящему верующий? Мы молимся, когда больно, страшно и безысходно.
Омар даже не шевельнулся. Один из его людей, молчаливый и быстрый, как тень, отшвырнул Марину движением, полным презрительной лёгкости. Женщина ударилась о косяк, коротко ахнув. Шумахер рванулся, но ствол «Винтореза» упёрся ему точно в солнечное сплетение, отбивая воздух. Он безоружен. Его «СИГ» лежал в сейфе в сарае, закопанный в память, как труп. Эта мысль — мысль о собственном наивном идиотизме — жгла его теперь больнее, чем когда-либо.
Олеся закричала, когда её вырвали из-за материнской спины. Не детский плач, а пронзительный, животный ужас. Она цеплялась за дверной косяк, её пальцы белели.
— Мама! Артём! Папа, нет!
Слово «папа», вырвавшееся в этом крике, ударило Шумахера сильнее любого приклада. Его сердце сжалось в ледяной ком.
Дверь микроавтобуса с глухим стуком захлопнулась, заглушив рыдания девочки. Марина рухнула на колени, вцепилась пальцами в волосы и завыла. Воспоминания о потере младшей дочери снова вспыхнули огнём. «Олеся, доченька… Почему?» Рёв мотора, клуб пыли, запах бензина. И тишина.
Сломанная дверь качалась на одной петле, впуская в их сломанный мир холодный ветер. Марина, всхлипывая, лежала на полу, по её виску сочилась тонкая струйка крови. Шумахер стоял, вжавшись в стену, и его пальцы, сжатые в кулаки, были белыми и нечувствительными. Он не ощущал боли в содранных костяшках. Всё, что осталось — это всепоглощающая, ядовитая ненависть. К Кресту. К Зоне. К самому себе.
— Я верну её, — он не узнал свой голос. Хриплый, надрывный, звериный.
Марина не отвечала. В горле застыл ком, и лишь маленькая надежда всколыхнула сознание. Женщина подняла голову и взглянула на человека, который спас их когда-то и теперь стал причиной нового витка судьбы. Нет, она не винила его. Шумахер поднял её с пола — раздавленную, дрожащую и обессилившую. Марина обняла его и крепко вжалась в объятия мужчины.
— Всё для неё, — прошептал он, чувствуя, как слёзы женщины просачиваются сквозь ткань его рубашки. — И для тебя. Всё.
Всплеск последнего воспоминания: Олеся впервые называет его папой. Сердце защемило. За эти два года она и правда стала ему дочерью.
***
Гром встретил его на краю «Бора», у старого ржавого щита с полустёртой надписью. Лагерь сейчас похож на раненого зверя — напряжённый, злой, недоверчивый.
— Ждал, — бородач выплюнул самокрутку, раздавил её сапогом. Его глаза, уставшие и печальные, смотрели на Шумахера без удивления, лишь с горьким пониманием. — Но ты опоздал, браток. Он не стал бы прятать её здесь, на виду. Она в Припяти. В его «альма-матер». Кольцо замкнулось.
— Чего он хочет? — голос Шумахера хриплый и бесцветный. Он уже держал в руках АКСУ, который Гром молча протянул ему. Вес оружия неестественно знакомый и успокаивающий.
— Тебя. Твоих рук. Твоей воли, которую он всегда хотел сломать, — Гром тяжко вздохнул. — Есть одна тема… «Ольшанка». Слышал, конечно.
Шумахер почувствовал, как по спине, под слоем камуфляжа, пробежал ледяной пот. Ольшанка. Это было не место, это — диагноз. Тихий, безумный ад, где аномалии не просто убивали, а искривляли саму реальность.
—Там, шепчут, цветок растёт. «Каменный Лотос». Не просто артефакт. Легенда. За него учёные с «Большой земли» продадут душу. Состояние целого города.
— И что? — Шумахер с силой дёрнул затвор, вгоняя патрон в патронник. Звук был твёрдым и решительным. — Крест всегда мечтал о золотых унитазах.
— Не только, — Гром понизил голос, словно боялся, что его услышит сама Зона. — У него есть… свойство. Побочка. Лотос выжигает изнутри. Не память, нет. Он выжигает душу. Все привязанности. Всю любовь. Всю боль, что делает нас людьми. Остаётся только холод. Чистейший, идеальный расчёт. Без страха, без сомнений, без этой твоей дурацкой тоски по зелёной травке и тёплой постели. Идеальный солдат. Орудие.
— Как у сталкеров Монолита?
— Почти, — кивнул Гром. — Только у них есть вера, идея. А после Каменного Лотоса не остаётся ничего.
Шумахер медленно поднял на него взгляд. Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Это была не просто месть Креста и не просто жажда наживы. Это называлось тотальным уничтожением. Ликвидацией соперника.
— Он хочет стереть меня. Сделать пустым местом. Чтобы я сам принёс ему этот цветок и перестал быть тем, кто я есть.
— А взамен — девочка. Чистая, как слеза, сделка. Ты же знаешь его правила. Он всегда платит по счетам.
— Знаю. Только не я оставил Марину на несколько лет. Она похоронила его, и проблемы у неё начались из-за его бандитских неудач. Теперь же Крест решил добить её? Не выйдет.
***
База в Припяти была не просто укреплённой точкой. Это символ власти Креста. Колючая проволока в несколько рядов, с пропущенным током, прожектора, выискивающие любое движение, бойцы с пустыми глазами — не сталкеры, а солдаты. Его провели в кабинет на втором этаже уцелевшей школы. Всё здесь по-спартански чисто. За стальным, голым столом, на котором лежала лишь детализированная карта Ольшанки, сидел Крест.
Дмитрий Крестенко. Он не просто постарел. Он окаменел. В его глазах, когда-то поражавших своей ясностью и интеллектом, теперь горел ровный, холодный свет, как у аномалии «Жарка». Крест был спокоен. Абсолютно. Рядом, на жёстком стуле, сидела Олеся. Девочка сжалась в комок, её плечи тряслись. Увидев Артёма, она аж подпрыгнула, губы задрожали, но она не издала ни звука — лишь смотрела на него широкими, залитыми слезами глазами, в которых читалась не детская мольба, а взрослое, полное ужаса понимание. Парень в камуфляже, стоявший за её спиной, не двигался.
— Волков. Или Шумахер? Или как тебя кличут сейчас? — начал Крест. Его голос ровный, без единой ноты насмешки или злобы. Это был голос инженера, констатирующего факт. — Как тебе удобнее. Думал, спрятался в своём маленьком раю? Забыл главное правило, Артём: Зона — это не место на карте. Это болезнь. И ты инфицирован навсегда. От себя не убежишь.
— Отпусти её, Крест, — голос Шумахера был низким, сдавленным. Он стоял по стойке «смирно», как когда-то перед особистом. — Она ничего не значит для твоих игр.
— Ошибаешься. Она — всё. Единственный оставшийся у меня рычаг. Единственная ниточка, связывающая тебя с тем слабаком, в которого ты превратился. Жена, дом, покой… — он произнёс эти слова с лёгкой, почти интеллигентной брезгливостью. — Это гниль. Это размягчает кости и затуманивает рассудок. Мне же нужен твой разум. Твоя воля. Очищенная от всей этой шелухи.
Он кончиком пальца провёл по карте, остановившись на контуре Ольшанки.
— Здесь есть артефакт. «Каменный Лотос». Ты принесёшь его мне.
— Я знаю, что он делает с людьми.
— Именно поэтому, — в глазах Креста, наконец, вспыхнула искра — не эмоций, а скорее интеллектуального удовлетворения. — Он не калечит. Он лечит. Лечит от прошлого. От сожалений. От всей этой липкой, ненужной боли, что мешает выживать, принимать верные решения. Ты принесёшь его мне, а я верну тебе девочку. И мы в расчёте. Ты будешь свободен. Вернёшься к своей Марине… если, конечно, после этого захочешь. Если вообще что-нибудь захочешь.
Шумахер посмотрел на Олесю. Он видел, как она дрожит, и следы слёз на её грязных щеках. И понял. Выбора нет. Выбор — это привилегия человека. У орудия нет выбора. Орудие используют.
Продолжение следует...
В рассказе пять частей. Выход новой главы в 21:00 каждый день.
Понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!