Осенний вечер окутал дом мягким сумраком. За плотно закрытыми окнами царил уютный полумрак, разгоняемый лишь трепещущим пламенем свечи на кухонном столе. С ней было уютнее, чем с лампочкой. Иногда Даша зажигала керосиновую лампу, а иногда свечу. Были вечера, когда не хотелось яркого света, режущего глаза. Бабушка хлопотала у печи. Она готовила особый чай — из листьев малины, смородины и цветков липы. Сухие травы тихонько шуршали в её руках, источая пряный, летний аромат. По комнате разливалось уютное, домашнее тепло, смешиваясь с терпким целебным запахом.
— Для силы, внучка, для крови, — негромко говорила бабушка, засыпая сбор в фарфоровый заварник. Её голос звучал твёрдо, но как всегда с неизменной заботой.
Даша сидела за столом, перебирая бахрому у скатерти. Сквозь щели между занавесок пробивались последние лучи заката, окрашивая её лицо в золотистые тона. Глаза были опущены — она избегала смотреть на бабушку, зная, что та сразу всё поймёт.
Чай заваривался наполняя кухню душистым ароматом. Он словно обволакивал пространство, прогоняя мрачные мысли, размягчая колючий комок обиды, застрявший внутри.
Первые глотки дались с трудом — горло всё ещё сжимали непролитые слёзы. Но постепенно тепло разлилось по измученному телу, согревая изнутри, успокаивая расшатанные нервы. Даша почувствовала, как напряжённые мышцы понемногу расслабляются, а бешеный ритм сердца замедляется. Каждый день выходя из дома она чувствовала как её тело натягивается тугой тетивой.
Бабушка села напротив, сложив руки на столе. В её взгляде читалась безмолвная поддержка — она не задавала лишних вопросов, но и не отворачивалась от боли внучки. Её глаза будто видели насквозь: не только синяки под глазами Даши, но и все уколы и душевные раны, нанесённые за этот бесконечный день.
Тишина между ними была особенной — не гнетущей, а целительной. В ней было понимание без слов, принятие без осуждения. Свеча тихо потрескивала, отбрасывая причудливые тени на стены. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, а за окном шелестели ветви старого клёна, раскачиваемые прохладным ветерком.
Даша подняла глаза и встретилась с любящим взглядом бабушки. В этот миг весь внешний мир словно отступил, остались только они — бабушка и внучка, связанные нерушимой связью.
— Пей, доченька, — тихо произнесла бабушка, накрыв руку внучки своей морщинистой ладонью. — Всё пройдёт. Время залечит любые раны.
Даша кивнула, сжимая чашку крепче. На её лице промелькнула слабая, благодарная улыбка. В этом простом жесте, в тёплом прикосновении бабушкиных пальцев она нашла то, что сейчас было нужнее всего: безусловную любовь и принятие.
— Завтра, как рассветет, пойдём по росе, — сказала Нина Семёновна негромко. — Иван-чай собирать. Он нервы крепит и дитю в утробе спокойствие даёт. Будешь со мной ходить. Пора учиться не только в школе.
Даша кивнула, но мысль о том, что нужно куда-то идти, снова встречать чужие взгляды, была невыносима. Внутри всё сжималось при одной только мысли о предстоящей прогулке — о том, как придётся пересекать улицы, ловить на себе любопытные перешептывания соседей.
Но бабушкин тон не допускал возражений. В нём не было ни просьбы, ни совета — сухая констатация факта. А ещё это был приказ к жизни, к движению вперёд, несмотря на боль.
Утро выдалось холодным и росистым. Первые лучи солнца только-только окрасили восточный край неба в нежные розовые тона. Воздух был свежим, бодрящим, пропитанным запахом влажной земли.
Они шли по краю леса — бабушка чуть впереди, Даша следом, погружённая в свои тяжёлые мысли. Утренний туман клубился у ног, словно серебристая завеса, отделяющая привычный мир от чего-то сокровенного, тайного. Капли росы сверкали на траве, как россыпь бриллиантов.
Бабушка, как всегда, без устали рассказывала, указывая на растения вокруг:
— Смотри, как стебель крепок. Это чтобы ветер не сломал. И цветок розовый, яркий — чтоб пчёлы издалека видели. У каждого своя защита, да своя хитрость. И у человека тоже. Только мы про свою часто забываем.
Нина Семёновна учила внучку не просто рвать траву, а разговаривать с ней, просить помощи, устанавливать невидимую связь с природой. Это казалось странным, почти наивным, Даша подумала о том, что если кто-то посторонний услышит подобные просьбы, то так недолго и в психиатрию попасть, но бабушку она ослушаться не могла. Девушка знала, собранные бабушкой травы и простуду вылечат, и боль уймут, и здоровый сон подарят.
Пока пальцы перебирали шершавые стебли, в нос бил горьковатый запах цветущего иван-чая, боль от вчерашних унижений как будто притуплялась, отступала на второй план. Здесь, на краю леса, среди зелени и утреннего тумана, всё казалось иным. Время текло по-другому — медленно, размеренно, давая возможность собрать себя по кусочкам, восстановить силы.
Каждое прикосновение к природе надолняло её спокойствием и радостью. Она делала что-то важное — это был не просто сбор трав, а ритм жизни, который не зависел ни от чьих сплетен, ни от чьих насмешек. Только она, бабушка и природа.
В этом простом занятии Даша находила свой островок покоя. Место, где можно было на время забыть о боли, о чужом осуждении, не думать о том, что ждёт впереди.
Но сбор трав не может быть вечным, пришлось возвращаться в поселок и реальность.
У колодца, словно поджидая именно их стояла соседка, тётя Глаша. Её заострённое лицо, выражало неприкрытую насмешку. Женщина стояла, уперев руки в круглые бока, и, как только заметила приближающихся Дашу и бабушку, разразилась язвительными репликами:
— О, травницы наши! Небось, для Дашкиного пузика зелье варите? Чтобы полегче было рожать-то от неизвестно кого?
Даша замерла на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Корзина с собранным иван-чаем сжалась в её руках до боли. Готовых слов не было — только привычная волна стыда захлестнула сознание и сдавила горло. Она опустила взгляд, боясь встретиться с насмешливым взором соседки.
Но Нина Семёновна, отреагировала мгновенно. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её глаза, обычно добрые и ласковые, стали острыми, как шило:
— А тебе, Глафира, небось, для языка полынь горькую заварить? Или для ума разума шалей подыскать? — проговорила она тихим, но таким ядовитым голосом, что тётя Глаша буквально отшатнулась.
Слова бабушки словно удары хлыста, рассекли утреннюю тишину:
— Моя внучка под сердцем дитя несёт. Жизнь. А ты чем занята? Языком чешешь. Так чья польза миру больше — твоя или её? Подумай, коль времени свободного много.
Сказав это, Нина Семёновна взяла онемевшую Дашу под руку и потянула к дому. Она шла твердо, гордо выпрямив спину и ни разу не повернулась в сторону соседки. Тётя Глаша осталась стоять у колодца с открытым ртом, не в силах найти ответ.
Лишь на крыльце дома, когда соседка осталась позади, а другие любопытные взгляды не могли до неё достать. Даша позволила себе слегка расслабиться. Впервые за долгие дни по её лицу пробежало подобие улыбки — хрупкое, как первый ледок на реке, но настоящее.
— Видишь? — сказала бабушка, останавливаясь и глядя на внучку с теплотой и гордостью. — Иногда и ты должна показать, что свои зубы есть. Не кусать, а просто показать.
Даша вдруг поняла, что можно защищать себя и своих близких, не теряя достоинства. Это был первый урок. Не о травах, не о сборе целебных растений. О жизни — о том, как постоять за себя, как не позволять чужим насмешкам определять её судьбу.
Солнце поднималось всё выше, согревая крыльцо тёплыми лучами. Птицы заливались звонким щебетом, будто празднуя победу над утренней прохладой. А в доме, за плотно прикрытой дверью Даша провела ладонью по животу и прошептала:
—Я никому не дам тебя в обиду…