Антонина проверила время на круглых настенных часах — половина восьмого — и аккуратно сняла наушники. Смена окончена. Восемь часов подряд соединять абонентов, выслушивать раздраженное «девушка, ну сколько можно ждать» и монотонное «соединяю» — работа не из легких, хоть и сидячая. Она потянулась, хрустнув затекшей спиной, и принялась собирать вещи в потертую кожаную сумку.
— Тонь, ты сегодня как выжатый лимон, — заметила сменщица Галка, усаживаясь на еще теплое место. — Опять всю ночь не спала?
— Лидка до трех утра с кем-то выясняла отношения, — Антонина поморщилась. — Орала так, что стены тряслись. Удивляюсь, как участкового еще не вызвали.
— Ой, да эта ваша Лидка — тот еще фрукт! — Галка понизила голос до заговорщического шепота. — Мне Верка из третьего подъезда рассказывала, что она с каким-то типом шуры-муры крутит. Молодой такой, в кожанке ходит.
Антонина только плечами пожала. В их коммуналке на Садовой все друг о друге знали больше, чем хотелось бы. Семь комнат, четырнадцать человек, одна кухня и один санузел — тут поневоле станешь специалистом по чужим тайнам. Но Лидия Петровна выделялась даже на этом фоне. Сорокалетняя разведенка с претензиями на аристократизм, она умудрялась ссориться со всеми подряд и при этом считала себя жертвой обстоятельств.
Домой Антонина добралась к половине девятого. Поднимаясь по истертым ступеням на четвертый этаж, она уже предвкушала, как заварит крепкого чаю и наконец-то дочитает детектив Агаты Кристи — единственную радость в ее размеренной жизни. Но едва она повернула ключ в замке, как из-за двери высунулась растрепанная голова соседки Клавдии Семеновны.
— Тонечка, слава богу, ты пришла! Такое случилось, такое! — старушка всплеснула руками, и ее ситцевый халат распахнулся, обнажив выцветшую ночную рубашку.
— Что опять? — устало спросила Антонина, мысленно прощаясь с вечерним чаем.
— Лидка померла!
Сумка выскользнула из рук Антонины и с глухим стуком упала на пол. В голове пронеслась дикая мысль: неужели кто-то все-таки не выдержал и придушил скандалистку? Но Клавдия Семеновна тут же развеяла криминальные предположения:
— Сердце, говорят. Нинка из седьмой комнаты нашла — пошла соль попросить, а та на полу у кровати лежит, бездыханная.
Антонина прошла в квартиру. В длинном коридоре, похожем на вагон плацкартного поезда, толпились соседи. Все говорили вполголоса, но от этого шума было не меньше. У двери в комнату Лидии стоял молодой лейтенант милиции — лет около тридцати, с аккуратными усами. Он растерянно озирался по сторонам, явно не зная, что делать с этой галдящей толпой.
— Граждане, разойдитесь по комнатам! — попытался он придать голосу строгости, но получилось жалко.
— Да мы что, не люди, что ли? — возмутилась Нина из седьмой. — Человек умер, а ты нас гонишь!
Антонина протиснулась поближе и заглянула в приоткрытую дверь. Лидия лежала на полу возле кровати, раскинув руки. Лицо ее было спокойным, даже умиротворенным — такой Антонина соседку никогда не видела. Но что-то в этой картине резануло глаз, заставило внутренне напрячься. Что-то было не так.
Взгляд скользнул по комнате — типичное жилище одинокой женщины с претензиями. Репродукция «Неизвестной» Крамского на стене, кружевные салфетки на комоде, флакончики французских духов — явно не из нашего дефицитного универмага — на туалетном столике. И вдруг Антонина поняла, что ее смутило.
На подоконнике, среди пыльных стопок журналов «Работница», стоял горшок с фиалками. Свежие, ярко-фиолетовые, они выглядели вызывающе живыми на фоне всеобщего траура. Но Лидия терпеть не могла цветы! Антонина отчетливо помнила, как месяц назад соседка устроила скандал Клавдии Семеновне за то, что та поставила в коридоре герань: «От ваших цветов у меня аллергия! Уберите немедленно эту гадость!»
— Товарищ лейтенант, — Антонина тронула его за рукав. — А можно спросить?
Он обернулся, и она увидела, что у него очень светлые, почти прозрачные глаза. Странные глаза для милиционера — подумалось ей.
— Слушаю вас, гражданка.
— Вот эти фиалки... Они тут давно стоят?
Лейтенант пожал плечами:
— Понятия не имею. А что?
— Да так, просто... Лидия Петровна цветы не любила.
— Может, кто подарил, — равнодушно отозвался он и отвернулся. — Граждане, я же сказал — по комнатам!
Но Антонину уже было не остановить. Профессиональная привычка подмечать детали, воспитанная годами работы на коммутаторе, где по одному только голосу нужно было понять настроение абонента, вдруг проснулась с новой силой. Что-то здесь было неправильно, фальшиво, как плохо настроенная скрипка в оркестре.
Она вернулась к себе в комнату — крошечную каморку в девять квадратов, но зато свою, отдельную. Достала из сумки недочитанную Агату Кристи, но буквы расплывались перед глазами. В голове крутились фиалки, спокойное лицо мертвой Лидии и равнодушные глаза лейтенанта.
«Надо же, — усмехнулась про себя Антонина, — дожила. Тридцать два года, ни мужа, ни детей, только работа да книжки. И вот теперь еще в сыщицу заигралась.»
Но любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Она вышла в коридор, где соседи все еще толпились группками, обсуждая происшествие.
— Клавдия Семеновна, — Антонина подсела к старушке на обшарпанную банкетку. — А вы не видели, кто к Лидии вчера приходил?
— Да кто ж к ней ходил-то? — всплеснула руками та. — Характер у нее был — не приведи господь! Вечно скандалила, всех поучала. Вот на прошлой неделе мне выговор устроила — мол, я громко радио слушаю. А у меня глухота, между прочим!
— А мужчина молодой? В кожаной куртке? — осторожно спросила Антонина, вспомнив слова Галки.
Клавдия Семеновна оживилась:
— А, этот! Видела пару раз. Но он не вчера был, а позавчера. Я как раз белье в ванной полоскала, слышу — дверь хлопнула. Выглянула — он стоит, в дверь Лидкину стучит. Она открыла, впустила. Минут через двадцать ушел.
— И все?
— Ну да. Только... — старушка понизила голос, — мне показалось, она плакала потом. Всхлипы какие-то слышались. Но это не точно, у меня ведь слух неважный.
Антонина задумалась. Лидия и слезы — вещи несовместимые. За два года, что они жили в одной квартире, она ни разу не видела соседку плачущей. Злой — да, раздраженной — постоянно, но чтобы слезы...
— Тонь, ты чего, расследование затеяла? — раздался насмешливый голос.
Она подняла голову. Перед ней стоял Виктор из третьей комнаты — единственный холостяк в их коммуналке, если не считать ее саму. Тридцать пять лет, работает на заводе инженером, вечно ходит в мятых рубашках и с книжкой в кармане.
— Да так, любопытно стало, — пожала плечами Антонина.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — хмыкнул Виктор и сел рядом. — Хотя, если честно, я тоже кое-что странное заметил.
— Что?
— Понимаешь, я вчера поздно пришел, часов в одиннадцать. Иду по коридору — у Лидки свет горит, и голоса слышны. Она с кем-то разговаривала, но спокойно так, даже ласково. Я аж остановился от удивления — неужели, думаю, наша фурия способна на человеческие интонации?
— А что говорила? Не расслышал?
— Нет, слова не разобрал. Но тон... Знаешь, как с близким человеком говорят. Или с любимым.
Антонина нахмурилась. Картинка становилась все более странной. Лидия, которая со всеми ругалась, вдруг с кем-то мило беседует. Потом умирает от сердечного приступа. И эти фиалки...
— Виктор, а ты не помнишь, у Лидии проблемы с сердцем были?
— Да какое там! — махнул рукой он. — Здоровая была как лошадь. Помнишь, в прошлом месяце она два чемодана с вокзала одна притащила? Я ей помочь предложил, так она гордо отказалась — мол, справлюсь сама.
Разговор прервало появление лейтенанта. Он вышел из комнаты Лидии, аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Граждане, все свободны. Тело заберут завтра утром. Комнату опечатаю.
— А родственников искать будете? — спросила Нина.
— Будем, — кивнул лейтенант, но как-то неуверенно.
Антонина проводила его взглядом. Странный какой-то лейтенант. Молодой, а глаза... старые что ли. И равнодушие это наигранное, она чувствовала. За восемь лет работы на коммутаторе научилась распознавать фальшь по одному голосу.
Ночью Антонина долго не могла уснуть. В голове, как пластинка с заевшей иголкой, крутились одни и те же мысли. Фиалки. Таинственный разговор. Слезы. Молодой человек в кожанке. И этот странный лейтенант...
Она встала, накинула халат и вышла на кухню. Заварила чай покрепче, села у окна. Во дворе горел одинокий фонарь, освещая лавочку, где летними вечерами собирались бабушки. Сейчас лавочка была пуста, только кот — местный любимец по кличке Барин — важно восседал на спинке.
«А что, если?..» — вдруг мелькнула дикая мысль.
Антонина даже головой помотала, отгоняя абсурдную идею. Начиталась детективов, вот и мерещится всякое. Но мысль уже пустила корни, и избавиться от нее было невозможно.
Утром, едва рассвело, она услышала шум в коридоре. Выглянула — два санитара выносили тело, завернутое в простыню. Следом шел вчерашний лейтенант, на ходу что-то записывая в блокнот.
— Товарищ лейтенант! — окликнула его Антонина.
Он обернулся, и ей снова бросились в глаза эти странные, прозрачные глаза.
— Что вам, гражданка?
— Я тут подумала... А вскрытие будут делать?
— Зачем? — он пожал плечами. — Причина смерти очевидна — сердечная недостаточность. Врач вчера подтвердил.
— Но ведь она была здорова...
— Гражданка, — лейтенант вдруг стал серьезным, — сердце — штука непредсказуемая. Может годами болеть, а человек и не знает. А может — раз, и все. Не забивайте себе голову.
Он развернулся и пошел к выходу, но у самой двери обернулся:
— И про фиалки забудьте. Мало ли кто цветы подарил.
Антонина замерла. Она ведь вчера спрашивала про фиалки только один раз, и он тогда ответил равнодушно, мол, не знаю. А теперь вдруг советует забыть. Значит, помнит. Значит, его тоже зацепило.