Я вернулся с работы уставший, но довольный — удалось закрыть большой проект, и впереди маячила премия. В нос ударил запах жареного мяса и корицы. Марина, моя жена, колдовала на кухне. Она обернулась, и её лицо осветила такая тёплая и родная улыбка, что вся дневная усталость куда-то испарилась.
— Привет, уставший, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Ужин почти готов. Мой руки и за стол.
В тот момент я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. У нас была уютная двухкомнатная квартира, которую мы обустраивали вместе, стабильная работа, мы любили друг друга. Что ещё нужно для счастья? — думал я, стягивая мокрые ботинки. Мне казалось, что наш маленький мир — это неприступная крепость, защищённая от всех бурь извне. Как же я ошибался.
Мы сидели за столом, Марина рассказывала что-то смешное про свою коллегу, а я просто смотрел на неё и не мог наслушаться её тихого, мелодичного голоса. И тут зазвонил мой телефон. На экране высветилось «Мама». Я вздохнул.
— Да, мам, привет.
— Максим, сынок! — голос в трубке звенел от возмущения, такой высокий и дребезжащий, что Марина даже перестала жевать и вопросительно на меня посмотрела. — Ты можешь мне объяснить, что твоя фифа себе позволяет?!
Я поморщился от этого слова. «Фифа». Мама, Тамара Ивановна, никогда особенно не любила Марину, считая её слишком тихой и «себе на уме». Она мечтала о более боевой, пробивной невестке, которая бы носила её на руках и беспрекословно восхищалась её «жизненной мудростью».
— Мам, что случилось? Давай спокойнее. И не называй, пожалуйста, Марину так.
— А как мне её называть?! Она поменяла пин-код на кредитке, а мне срочно нужно было купить себе новую шубу! Я присмотрела такую шикарную, из норки, как раз со скидкой! Прихожу в магазин, вся такая нарядная, а мне на кассе — отказ! Отказ, Максим! Представляешь мой позор? Вся очередь на меня смотрела! Я думала, сквозь землю провалюсь!
Я прикрыл глаза. Карта, о которой шла речь, была дополнительной к моему счёту. Я оформил её для мамы пару лет назад, чтобы она могла, не стесняясь, покупать себе всё необходимое — лекарства, продукты, ну и что-то для души. Сам я её расходы почти не контролировал, доверяя и маме, и жене, у которой тоже был доступ к этому счёту. Марина иногда оплачивала с него крупные совместные покупки.
— Мам, может, там технический сбой? Или ты пин-код забыла?
— Ничего я не забыла! — взвизгнула она. — Я позвонила в банк! Мне там сказали, что пин-код был изменён сегодня днём! Это сделала она, я уверена! Специально, чтобы я свою шубку не купила! Завидует!
Я посмотрел на Марину. Она сидела с опущенными глазами, ковыряя вилкой салат. На щеках проступил лёгкий румянец. Значит, это правда. Внутри что-то неприятно кольнуло. Тревога. Первая крошечная трещинка в монолите моего счастья.
— Хорошо, мам, я разберусь. Давай я тебе завтра завезу наличные, если что-то срочное.
— Мне не нужны твои подачки! — обиженно бросила она. — Мне нужно уважение! Чтобы твоя жена считалась со мной, с твоей матерью!
Она бросила трубку. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Запах жареного мяса вдруг показался мне тяжёлым и удушливым. Я смотрел на Марину, а она упрямо не поднимала взгляда.
— Марин, это правда? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Ты поменяла пин-код?
Она медленно кивнула.
— Но… зачем? И почему ты мне ничего не сказала? Мама чуть с ума не сошла.
Она наконец подняла на меня глаза. В них не было вины или смущения. Только какая-то глубокая, непонятная мне усталость.
— Прости, — сказала она тихо. — Совсем из головы вылетело. В новостях сегодня сказали, что активизировались какие-то мошенники, копируют данные карт через терминалы. Я испугалась и решила на всякий случай сменить пин-код. Просто для безопасности. Забегалась на работе и забыла тебя предупредить.
Её объяснение звучало… логично. Вроде бы. Но что-то в нём было не так. Какая-то фальшивая нотка. Забыла? Такое не забывают. Особенно зная, как мама любит пользоваться этой картой. Но я так хотел верить ей, так хотел, чтобы эта нелепая ситуация разрешилась и мой уютный мир снова стал целым, что просто кивнул.
— Ладно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Понимаю. Только давай в следующий раз ты будешь меня предупреждать. А то я уже представил, какой там был скандал в магазине.
Она слабо улыбнулась.
— Хорошо. Прости ещё раз.
Мы закончили ужин в молчании. Что-то надломилось. Вечером, когда мы уже лежали в постели, я почувствовал, как она отвернулась к стене и сжалась в комочек. Раньше мы всегда засыпали в обнимку. Той ночью я долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в её ровное дыхание и чувствуя, как между нами пролегла холодная, невидимая пропасть. Я пытался убедить себя, что всё это ерунда, просто досадное недоразумение, раздутое моей впечатлительной матерью. Но червячок сомнения уже прочно поселился в моей душе и начал свою разрушительную работу.
Следующие несколько недель превратились в медленную пытку. Внешне всё было как обычно. Мы завтракали вместе, целовались на прощание, вечером обсуждали, как прошёл день. Но это была лишь видимость. Игра в счастливую семью. Я чувствовал напряжение в каждом её движении, в каждом слове. Она стала дёрганой, рассеянной. Часто уходила в другую комнату, чтобы поговорить по телефону, а когда я входил, поспешно сбрасывала звонок.
«Опять подружки свои», — отмахивалась она. Но я-то знал, что с лучшей подругой Олей она созванивалась по видеосвязи, и они могли хохотать на всю квартиру. А эти разговоры были тихими, отрывистыми, почти шёпотом.
Телефон стал её продолжением. Она не выпускала его из рук. Носила с собой в ванную, клала на стол экраном вниз. Однажды ночью я проснулся и увидел, как она сидит на кухне в темноте, и только синий свет экрана освещает её бледное, сосредоточенное лицо. Она что-то быстро печатала. Услышав мои шаги, она вздрогнула и тут же погасила экран.
— Не спится? — спросил я, стараясь звучать как можно спокойнее.
— Да, что-то голова разболелась, — ответила она, не глядя на меня. — Решила почитать новости.
Новости. В три часа ночи. Я промолчал. Я до ужаса боялся услышать правду, какой бы она ни была. Боялся разрушить то, что у нас ещё оставалось.
Мама, конечно, подливала масла в огонь. Она звонила почти каждый день с новыми «сенсационными» новостями.
— Максим, я видела твою Марину возле салона красоты премиум-класса! Заходила туда! На какие это деньги, я хотела бы знать? На те, что она у меня на шубу отняла?
— Мам, может, она просто стриглась.
— Стриглась она! В том салоне одна стрижка стоит как половина моей пенсии! Я всё знаю! Она тебя обманывает, сынок! Тратит твои деньги на себя втихаря!
В другой раз она позвонила вечером, задыхаясь от праведного гнева.
— Она сегодня ушла с работы на два часа раньше! Мне Людочка из её бухгалтерии позвонила, мы с ней в одном хоре поём. Сказала, что Марина отпросилась по «семейным обстоятельствам». Какие у неё могут быть семейные обстоятельства, о которых ты не знаешь?!
Каждый такой звонок был как удар под дых. Я пытался не верить, гнал от себя дурные мысли, но они, как назойливые мухи, лезли в голову. Я начал замечать мелочи. Новые духи на её туалетном столике, флакон которых я точно не покупал. Странные чеки из банкоматов на небольшие суммы — пятьсот рублей, тысяча, полторы — которые она вынимала из карманов пальто и тут же рвала на мелкие кусочки. Если ты снимаешь деньги для себя, зачем это скрывать?
Самым мучительным было враньё. Мелкое, глупое, но от того ещё более обидное.
— Где ты была? — спросил я однажды, когда она вернулась домой позже обычного, пахнущая уличным холодом и чужими духами.
— У Оли засиделась, помогала ей с переездом, — ответила она, поспешно разуваясь.
А я точно знал, что Оля уже неделю как переехала и даже присылала нам фотографии из новой квартиры. Я промолчал. Просто кивнул. В тот момент я почувствовал себя соучастником этого обмана. Своим молчанием я будто давал ей разрешение врать мне и дальше.
Самое страшное — это пустота, которая начала разрастаться внутри меня. Я смотрел на женщину, которую любил больше жизни, и понимал, что больше её не знаю. Кто она? О чём думает, когда смотрит в стену отсутствующим взглядом? Куда уходят её мысли, её время, наши общие деньги? Я перестал спать. Ночами лежал и прокручивал в голове её слова, жесты, пытаясь найти в них логику, оправдание. Может, у неё проблемы, о которых она боится сказать? Может, она заболела? Но на все мои попытки поговорить начистоту она отвечала односложно: «Всё хорошо, ты себя накручиваешь».
Я стал подозрительным, ревнивым. Я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. Мне казалось, что все вокруг знают какую-то тайну, один я остался в дураках. Кульминацией моих подозрений стал разговор с мамой, который состоялся примерно через месяц после истории с пин-кодом.
Она позвонила мне на работу. Голос был тихим и заговорщицким.
— Сынок, у меня для тебя очень плохие новости. Только ты, пожалуйста, сядь.
У меня всё похолодело внутри.
— Что ещё?
— Я решила проследить за ней. Не могла больше смотреть, как она тебя водит за нос. В общем, уже неделю она каждый день после работы едет в Заречье.
Заречье. Это был старый, довольно неблагополучный район на самой окраине города. Старые панельные пятиэтажки, разбитые дороги. Что приличной замужней женщине там делать каждый день?
— Ты уверена? — прохрипел я.
— Абсолютно! — в голосе мамы зазвучали торжествующие нотки. — Садится на сорок седьмой автобус и едет до конечной. А там заходит в один и тот же подъезд, в доме номер двенадцать по улице Строителей. Проводит там около двух часов и возвращается. Ну что, сынок? Теперь ты мне веришь? У неё там кто-то. Явно. Гнёздышко себе свила на твои денежки.
Трубка выпала у меня из рук. Мир рухнул. Все кусочки головоломки сложились в одну уродливую картину. Тайные звонки, ложь, снятие наличных, поездки на окраину города… Это было не просто предательство. Это был плевок в душу. Я сидел в своём удобном офисном кресле, смотрел на фотографию на столе — мы с Мариной, смеющиеся, на берегу моря — и чувствовал, как меня разрывает на части от боли, обиды и ярости. Я должен. Я должен всё это прекратить. Сегодня же.
В тот день я ушёл с работы раньше, сославшись на мигрень. Голова и правда раскалывалась, но не от боли, а от мыслей, которые роились в ней, как разъярённые пчёлы. Я не поехал домой. Я поехал в Заречье. Нашёл ту самую улицу Строителей, тот самый дом номер двенадцать. Обычная серая панелька, обшарпанная и унылая. Я припарковался во дворе так, чтобы видеть подъезд, и стал ждать.
Время тянулось мучительно долго. Я смотрел на окна, пытаясь угадать, в каком из них сейчас находится моя жена. С кем она там? Что они делают? Я представлял себе самые отвратительные сцены, и каждая из них впивалась в сердце раскалённым гвоздём. Хотелось выть. Хотелось выскочить из машины, вломиться в ту квартиру и посмотреть в глаза тому, кто украл у меня мою жизнь.
Прошло около часа, когда я увидел её. Марина выходила из подъезда. Она была одна. На плече висела большая сумка. Она выглядела измученной, бледной, но шла быстро, оглядываясь по сторонам. Я вдавил себя в сиденье, чтобы она меня не заметила. Она прошла мимо, и я поймал её отражение в зеркале заднего вида. На её щеке блестела слеза.
Что-то во мне дрогнуло. Эта картина никак не вязалась с образом женщины, бегущей со свидания. Но гнев и ревность были сильнее. Плачет? Наверное, поссорились. Я дождался, пока она скроется за углом, и вышел из машины. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Я вошёл в тот самый подъезд. Запах был тяжёлый — смесь сырости, старых щей и чего-то лекарственного. Я поднялся на третий этаж, как сказала мама. Дверей было четыре. Какая из них?
И тут я услышал. За одной из дверей, обитой дешёвым коричневым дерматином, раздавался тихий женский плач и приглушённые голоса. Я замер. Потом, собрав всю волю в кулак, нажал на кнопку звонка. Звонок был хриплым, надтреснутым.
За дверью всё стихло. Послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге я увидел молодую, очень уставшую женщину лет тридцати. Она с недоумением посмотрела на меня.
— Вам кого?
— Здесь… здесь только что была Марина, — выдавил я. — Моя жена.
Женщина побледнела.
— А вы… вы её муж? Максим?
— Да. Что здесь происходит?
Она опустила глаза.
— Проходите. Только, пожалуйста, тихо. Мама только уснула.
Я шагнул внутрь. Квартира была крошечной, двушка-«хрущёвка», с пожелтевшими обоями и старой, разномастной мебелью. Было чисто, но очень, очень бедно. В воздухе стоял тот самый лекарственный запах, только гораздо сильнее. В дальней комнате на кровати под тонким одеялом лежала иссохшая, как мумия, старушка. Она спала, её дыхание было едва слышным.
— Это моя мама, Антонина Петровна, — шёпотом сказала женщина. — А я Лена.
Я молча смотрел на неё, ничего не понимая.
— А Марина? При чём здесь моя жена?
Лена провела меня на кухню, такую маленькую, что мы едва там помещались. Она налила воды в гранёный стакан и дрожащими руками протянула мне.
— Антонина Петровна — родная тётя вашей жены. Сестра её матери. У неё… у неё очень плохой диагноз. Последняя стадия. Врачи выписали домой, сказали, что уже ничего не сделать. Только поддерживающая терапия. А она очень дорогая.
У меня закружилась голова. Я опёрся о стену.
— Тётя? Но я ничего… Марина никогда не говорила…
— Её семья от неё отказалась много лет назад, — с горечью продолжала Лена. — Из-за какого-то старого наследственного спора. Марина случайно узнала о её болезни полгода назад. И с тех пор она нам помогает. Она одна. Она оплачивает сиделку, то есть меня. Покупает все лекарства. Привозит продукты. Она… она святая. Если бы не она, мамы бы уже давно не было. Она сменила тот пин-код, потому что ваша мама хотела купить шубу за сто тысяч. А нам этих денег хватило бы на два месяца самых необходимых уколов. Она не хотела вам говорить, потому что ей было стыдно. Стыдно просить у вас деньги на родственницу, которую её же семья вычеркнула из жизни. Она боялась, что вы её не поймёте.
Я слушал её и земля уходила у меня из-под ног. Каждое её слово было как удар молотком по моей слепой, эгоистичной уверенности. Шуба. Мошенники. Тайные свидания. Вся та уродливая картина, которую я нарисовал в своём воображении, рассыпалась в прах. На её месте проступил образ моей жены — тихой, скромной Марины, которая в одиночку несла на своих хрупких плечах эту непосильную ношу, врала и изворачивалась не для себя, а чтобы спасти чужую, забытую всеми жизнь. И я… я в это время мучил её своими подозрениями, подпитываемыми ядовитыми сплетнями матери. Мне стало так стыдно, как не было никогда в жизни.
Я не помню, как попрощался с Леной и вышел из того подъезда. Я сел в машину и долго сидел, тупо глядя на обшарпанный фасад дома напротив. Боль и ревность сменились оглушительным, всепоглощающим чувством вины. Я вёл себя как последний подонок. Я не поверил своей жене, но с готовностью поверил злым наветам матери.
Когда я вернулся домой, Марина уже была там. Она сидела на диване, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку. Увидев меня, она вздрогнула. В её глазах был страх. Видимо, Лена ей уже позвонила.
Я молча сел рядом.
— Прости меня, — это всё, что я смог выдавить. Голос сел. — Прости, Мариш. Я всё знаю. Я был там.
Она посмотрела на меня, и по её щекам покатились слёзы. Но это были слёзы не страха, а облегчения. Она плакала долго, беззвучно, а я просто сидел рядом, не смея до неё дотронуться, чувствуя себя чужим в собственном доме.
Когда она немного успокоилась, она рассказала мне всё. Про старую семейную ссору, о которой она и сама толком не знала. Про то, как случайно нашла тётю через старых знакомых. Про её страшный диагноз.
— А самое ужасное, Максим… — прошептала она, и её слова заставили меня похолодеть. — Твоя мама знала.
Я вскинул голову.
— Что?
— Я проговорилась ей. Полгода назад, когда только узнала про болезнь тёти. Я была в шоке, позвонила ей, просто чтобы выговориться. А она… она сказала мне: «Нечего тащить в нашу семью чужих больных родственников. У нас своих проблем хватает». Она знала, Максим. Все эти недели она прекрасно знала, куда я езжу и на что уходят деньги. Она всё это устроила специально.
И тут я понял. Это был не просто эгоизм и вредность. Это был холодный, расчётливый план. Моя собственная мать планомерно и жестоко пыталась разрушить мою семью, выставить мою жену в самом чёрном свете, унизить её и заставить меня от неё отвернуться. И она почти преуспела.
Я встал. Ярость, холодная и белая, затопила меня. Я молча надел куртку.
— Ты куда? — испуганно спросила Марина.
— К маме. Нам нужно поговорить.
Я поехал к ней. Она встретила меня на пороге, лицо сияло от предвкушения. Она ждала, что я приду раздавленный, буду просить у неё совета, как мне теперь жить с «изменщицей».
— Ну что, сынок? Убедился? — начала она с порога.
— Да, мама. Убедился, — ответил я ледяным тоном. — Я всё знаю. Про тётю Марины. Про то, что ты знала об этом с самого начала.
Её лицо изменилось. Улыбка сползла, на нём проступило выражение испуга и злобы.
— Это она тебе наговорила! Она тебя против родной матери настраивает!
— Нет. Это ты пыталась настроить меня против моей жены. Ты лгала мне каждый день. Ты сознательно пыталась разрушить мой брак. Зачем, мама? Зачем?!
Она молчала, только тяжело дышала. И в этом молчании было всё её признание.
— Значит так, — сказал я, доставая из кошелька ту самую кредитку. Я сломал её пополам и бросил половинки на комод в прихожей. — Этого больше не будет. Никаких общих счетов. Никаких «помощников». Я буду помогать тебе, потому что ты моя мать. Но в мою семью ты больше не лезешь. Никогда.
Я развернулся и ушёл, не слушая её запоздалых криков и причитаний.
Вернувшись домой, я застал Марину на кухне. Она заваривала чай. Всё было как в тот первый вечер, положивший начало этому кошмару, но в то же время всё было по-другому. Воздух больше не был тяжёлым от недомолвок и подозрений. Он был чистым, хоть и пронизанным горечью.
Я подошёл к ней сзади и осторожно обнял за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Прости меня, — снова повторил я, утыкаясь лицом в её волосы, пахнущие ромашковым чаем. — Я был слепым и глухим идиотом.
Она развернулась в моих объятиях и посмотрела мне прямо в глаза.
— А ты меня прости. За то, что не доверилась. Я должна была рассказать сразу.
— Теперь будем всё рассказывать, — твёрдо сказал я. — Всё. Вместе.
На следующий день мы сняли со счёта крупную сумму. Часть денег пошла на оплату услуг Лены и закупку лекарств для тёти Антонины на несколько месяцев вперёд. На оставшиеся деньги мы купили ей удобную медицинскую кровать и новый телевизор. Вечером мы поехали в Заречье вместе. Я познакомился с её тётей. Это была тихая, интеллигентная женщина с невероятно ясными глазами, в которых, несмотря на болезнь, не было ни капли злобы. Она смотрела на Марину с такой любовью, что у меня сжималось сердце.
В тот вечер, сидя на крохотной кухне в компании Лены и моей жены, я впервые за много недель почувствовал себя на своём месте. Наш маленький уютный мир, который я так боялся потерять, не рухнул. Он просто расширил свои границы, впустив в себя чужую боль. И от этого стал только крепче.
Иногда я думаю о том, что то испытание было нам необходимо. Оно содрало с нашей жизни глянцевую обложку «идеальной семьи» и показало, что находится под ней. А под ней оказались страх, гордость, стыд, но также и огромное, всепрощающее сострадание моей жены. Я чуть было не променял это сокровище на блеск норковой шубы и ядовитый шёпот мнимой материнской заботы. Я понял, что настоящее доверие — это не слепая вера в то, что всё всегда будет хорошо. Это готовность остаться рядом, когда всё плохо, и вместе искать выход, даже если кажется, что его нет.