Глава 2. Железный Иван
Крым встретил Ивана не ласковым солнцем и стройными кипарисами, а хриплым рёвом портовой толпы, едким запахом гниющей рыбы и каторжным, выматывающим трудом.
Севастополь, а затем Феодосия — для таких, как он, это были не курорты с бархатным морем, а огромные каменные пасти, вечно голодные до чужой силы и пота.
Здесь, в этом аду из криков, лязга цепей и солёного ветра, он стал грузчиком. Его чудовищная мощь, что в селе Красёновка была лишь поводом для гордости, превратилась в единственный хлеб — и в тяжкое проклятие.
День за днём он таскал по скрипучим трапам тяжеленные мешки с пшеницей, трудясь по четырнадцать часов кряду. Там, где другие валились с ног, он не знал усталости, словно само море питало его упрямую выносливость.
Прожжённые, жилистые портовые мужики сперва косились с недоверием, затем с уважением, а под конец — с неприкрытой опаской. Он работал молча, лишь тяжело выдыхая, а в его взгляде застыло то же непреклонное выражение, с каким он когда-то смотрел на отца в их последней схватке.
Вечерами, когда гомон порта затихал, он падал на свой топчан в душной, пропахшей сыростью казарме и проваливался в чёрный, без сновидений, сон. Алёнка с её лукавой улыбкой, отец с тяжёлым взглядом, родное село с его пыльными дорогами — всё это осталось где-то за горизонтом, в другой, почти призрачной жизни.
***
Но судьба, как и море, переменчива. Случайность, которая для великих людей всегда оборачивается закономерностью, изменила его путь. Хозяева разгрузочной фирмы «Ливас», приметив нечеловеческую выносливость молодого работника, перевели его из простых таскальщиков в приказчики.
Труд стал чище, не таким изнуряющим, а главное — появились свободные вечера, когда можно было перевести дух.
И в один из таких вечеров он повстречал двух студентов-мореходов — Антона Преображенского и Василия Васильева. Это были люди из иного мира, далёкого от портовой грязи и крестьянской нужды.
Они рассуждали о книгах, о неведомых странах, о странных, почти волшебных понятиях вроде гимнастики и атлетизма. На него они смотрели не как на диковинного силача, а как на необработанный алмаз, ждущий огранки.
— Иван, твоя сила — это дар Божий, — говорил Антон, высокий и худощавый, с горящими от воодушевления глазами. — Но она дикая, необузданная, как у степного зверя. Её нужно тренировать, направлять, понимаешь? Без техники это просто грубая мощь, не более.
Иван слушал, хмурился, не всё улавливая. Зачем нужна какая-то техника, если он и без того может поднять то, что другим не сдвинуть? Но студенты не отступали.
Однажды они притащили в его тесную каморку две пудовые гири и самодельную штангу из обрезков железа. Показали упражнения, заставляли бегать по утрам вдоль пустынного берега.
Сначала он ворчал, отмахивался. «Баловство это всё барское», — думал про себя. Но слова Антона цепляли, как заноза. «Сила без техники…» Он вспоминал ярмарочные схватки, где мужички, куда слабее его, хитростью и уловками валили на землю здоровенных увальней. И что-то в нём дрогнуло.
Он начал тренироваться. Тайно, по ночам, когда казарма засыпала. Поднимал гири, пока руки не начинали гудеть, словно колокола. Бегал вдоль моря, и солёный ветер выдувал из лёгких портовую пыль, а из головы — тягучую горечь былых унижений.
Впервые он ощутил, как тело отзывается на нагрузку не изнеможением, а ростом, как мышцы наливаются упругой, послушной мощью. Сила переставала быть просто даром природы — она становилась его творением, его трудом.
А потом в Феодосию приехал цирк. Труппа Ивана Бескаравайного.
Для пыльного, изнывающего от зноя портового городишки это было сродни явлению чуда. Яркие афиши, пёстрая толпа артистов, духовой оркестр, гремящий на улицах, — всё это казалось сном наяву.
Иван, поддавшись уговорам Антона и Василия, отправился на первое же представление.
Он сидел на дешёвой галёрке, широко раскрыв глаза. Человек, видевший в жизни лишь поле, хату да грязный порт, вдруг попал в мир блеска, риска и оглушительных аплодисментов.
Воздушные гимнастки, парящие под куполом, казались неземными созданиями. Но когда на арену, посыпанную жёлтыми опилками, вышли борцы, его сердце замерло.
Это были могучие, уверенные люди в блестящих трико. Они двигались неторопливо, с царственным достоинством, словно владыки этого маленького мира. Боги арены. И вот конферансье, размахивая тростью, зычно объявил:
— А ныне, почтеннейшая публика! Наши несравненные атлеты приглашают любого смельчака из зала помериться с ними силой в честной борьбе на кушаках! Победителя ждёт слава и звонкий денежный приз!
Антон, сидящий рядом, толкнул его в бок. — Вань, иди же! Это твой час!
— Да ну… — пробормотал тот, чувствуя, как жар заливает щёки. — Они ж мастера, а я кто…
— А ты кто? — горячо зашептал Антон. — Ты Поддубный! Покажи, чего стоит настоящая сила, а не цирковые фокусы!
Толпа на галёрке, узнав портового силача, загудела, подначивая. И он, поддавшись этому гулу, внезапно проснувшейся гордости и напору друзей, поднялся.
Шёл к арене, и каждый шаг отдавался гулким стуком в груди. Сотни любопытных, насмешливых взглядов жгли спину. «Портовый грузчик… Деревенщина…» Он вышел на свет, неловко поклонился.
Его противником стал атлет по имени Пётр Янковский, опытный и техничный. Бой начался. Иван ринулся вперёд, как разъярённый бык, вкладывая в каждый захват всю свою мощь и ярость.
Он хотел смять, сломить этого нарядного циркача. Но Янковский был ловок, словно уж. Он ускользал от прямых захватов, сбивал с равновесия хитрыми подсечками, играл на его неуклюжести.
Иван злился. Он чувствовал, что сильнее — НАМНОГО сильнее, — но эта сила вязла, как в болоте, в технике и опыте противника. Он пыхтел, потел, а Янковский кружил вокруг, лёгкий и уверенный.
Публика, сперва подбадривавшая своего земляка, начала посмеиваться. Этот смех хлестал по лицу больнее плети. В какой-то миг, изловчившись, он всё же поймал борца в медвежий захват, но время поединка истекло. Ничья.
Но для него это было поражением. Полным, унизительным провалом. Он стоял посреди арены, растерянный, с горящими от стыда ушами. Сильнейший парень на всю округу не смог одолеть циркового артиста.
Это поражение стало важнейшим уроком в его жизни. В ту ночь он не спал. Сидел на берегу моря, глядя на чёрную, неспокойную воду. Унижение, что он испытал, жгло горше, чем слова старосты в родном селе.
Тогда его растоптали за бедность. Сегодня — за невежество. И он понял, что пытался втолковать Антон: сила — ничто, если не умеешь ею управлять. Это целая наука, которую ему предстояло постичь.
Он не знал, что за его неуклюжей, но яростной борьбой с арены следили не только друзья.
Владелец другой цирковой труппы, итальянец Энрико Труцци, разглядел в этом парне нечто большее, чем грубую мощь. Он увидел необузданный талант и железный характер, который мог бы засиять на арене ярче любого трико.
Наутро, когда Иван, мрачный и злой на весь свет, плёлся на работу в порт, его остановил элегантно одетый господин с тонкими усиками.
— Молодой человек, — произнёс он с лёгким, чужеземным акцентом. — Меня зовут Энрико Труцци. Я видел ваш вчерашний бой. У вас есть сила. Огромная сила. Но нет школы. Я могу дать вам эту школу. А ещё — славу и деньги. Забудьте про ваш порт. Ваше место — на арене. Пойдёте ко мне работать?
Иван смотрел на него, потом на свои мозолистые ладони, потом на ненавистный порт, где каждый день выматывал душу. И в груди что-то перевернулось. Судьба давала ему второй шанс. И он знал: третьего может не быть.
🤓 Дорогие читатели, буду очень признателен за ваши отзывы к начальным главам. Ваша активность и идеи помогут сделать продолжение этого романа ещё более ярким, насыщенным и захватывающим. Спасибо за ваше участие и поддержку!