Я не люблю музеи. Не люблю экскурсии, не люблю смотреть на кирпичи, даже если они старинные. Когда моя коллега, страстная поклонница истории, потащила меня в Хэтфилд-хаус, я пошла скорее из вежливости, чем из интереса. Красный кирпич, симметрия фасадов, аккуратные газоны - всё это казалось мне декорацией, не более. Я уже собиралась было вернуться к машине, когда из глубины сада появилась она.
Платье - тяжёлое, с высоким воротом, ткань - точь в точь, как на старинных портретах. Она не играла роль, она была собой. И её голос был не голосом экскурсовода, но голосом памяти.
- Вы не находите здесь ничего живого? - спросила она, глядя на меня с лёгкой улыбкой.
- Только кирпичи, - ответила я, не скрывая усталости.
Она кивнула, будто соглашаясь, и всё же начала говорить. Не о датах, не о королевских указах - о жизни.
- Мы просыпались рано. В доме было холодно, и служанки приносили горячую воду в медных кувшинах. Я любила смотреть, как пар поднимается над чашей. В саду рос розмарин - его запах напоминал мне о матери. В свободное время мы писали письма, читали латинские стихи... Мы безумно боялись, что родные нас забудут.
Она пошла и мы с коллегой, повинуясь внезапному порыву, последовали за ней. С каждым её словом стены начинали дышать. Я взглянула на окна, и совершенно отчетливо увидела, что за тяжелыми портьерами стоит другая женщина в платье с высоким воротником. Это не был призрак, но человек, когда-то живший здесь, мечтавший, любивший, терявший.
- А вы были счастливы? - спросила моя коллега.
Женщина задумалась. В её взгляде было что-то далёкое, но не холодное.
- Я была жива. Это больше, чем счастье...
Я была молода, когда впервые ступила на каменные плиты Хэтфилда. Тогда он ещё не знал той славы, что пришла позже, когда его стены стали свидетелями восхождения к трону самой великой из королев. Но уже тогда, в тишине его садов и в прохладе залов, витал дух чего-то большого, грядущего.
Меня звали Агнес. Я была одной из служанок и отвечала за бельё и уборку покоев. Но, как это часто бывает, судьба распорядилась так, что я оказалась ближе к принцессе, чем могла бы мечтать. Её Высочество, леди Елизавета, была тогда ещё маленькой девчушкой - рыжеволосой, с глазами, в которых горел ум, острый не по годам. Она ходила быстро, говорила чётко, и даже в молчании её присутствие ощущалось, как натянутая струна.
Я помню, как однажды застала её в библиотеке. Она стояла у окна, держа в руках латинский манускрипт, и, не оборачиваясь, спросила:
- Агнес, ты умеешь читать?
Я опешила и почувствовала, что щеки мои вспыхнули. К сожалению, мои родители не считали нужным обучать дочерей грамоте и, пытаясь скрыть смущение, я призналась в этом Елизавете. Но она не смеялась. Она подошла, положила книгу на стол и сказала:
- Тогда слушай.
Елизавета стала читать. Голос её был ровным, почти певучим. Я не понимала слов, но чувствовала - в них сила. Так начались мои тайные уроки. По вечерам, когда работа была сделана, я приносила ей воду или свечу, а она, будто невзначай, оставляла книгу открытой. Иногда - с закладкой. Иногда - с пометками на полях. Я училась читать, следуя за взглядом и мыслями принцессы.
Внезапно наша случайная знакомая замолкла. Взгляд ее устремился вдаль и все тело будто бы вытянулось в струну. В полной тишине, что окружала нас, повисло неясное, неопределенное ожидание. Спустя мгновение Агнес перевела на нас рассеянный взгляд и продолжила:
- Иногда мне кажется, что я всё ещё слышу топот копыт. Представьте себе кавалькаду - десятки лошадей, убранных в золото и алый бархат, глашатаи с трубами, стража в сверкающих доспехах. Так приезжал король Генрих. Он любил Хэтфилд - особенно после 1514 года, когда стал бывать здесь всё чаще, хотя по-настоящему дворец стал его только в тридцать восьмом. Но для нас, слуг, он всегда был его. Мы чувствовали это по тому, как воздух замирал перед его приездом.
Я помню, как однажды, ещё девчонкой, пряталась за колонной у парадного входа, когда кавалькада въехала в ворота. Лошади фыркали, солнце играло на шлемах, а сам король - огромный, как башня, - смеялся, глядя на Анну Болейн, что ехала рядом. Она была как пламя - яркая, дерзкая, и, как все знали, опасная. Но в тот день она была матерью. Она приехала навестить свою дочь.
- А правда, что она была красива? - спросила моя коллега.
Агнес улыбнулась.
- Красива? Да. Но не в том дело. Она была подобна натянутой тетиве. В ней всё звенело - голос, взгляд, даже тишина, что окружала ее.
Анна Болейн приезжала редко, но каждый её визит был как буря. А вот принцесса Мария… Ах, бедняжка. Её отправили сюда присматривать за младшей сестрой. Какое унижение для старшей дочери короля. Она ходила по залам, как тень, с лицом, будто вырезанным из мрамора. И каждый раз, когда они с Елизаветой оказывались рядом, воздух начинал искриться. Не словами - взглядами, жестами, молчанием. Фейерверк.., кажется так вы это теперь называете. Да, фейерверк, только без света.
- А Вы… Вы были тогда рядом? - прозвучал мой тихий вопрос.
- Я была. Я подавала воду, свечи, книги. Я знала, когда нужно исчезнуть, и когда остаться незамеченной. Это и была моя жизнь.
Я не жалуюсь. Я видела, как растёт королева. Я слышала, как она впервые произнесла: "Я вижу, но пока храню молчание" Я знала, что однажды она заговорит - и ее устами заговорит весь мир.
- А как здесь было... вокруг? Каким был город? Чем жили люди? - наперебой задавали вопросы мы, уже не в силах сдерживать свое нетерпение.
Агнес посмотрела на меня с откровенной улыбкой. Без сомнения, она приметила, что в моем голосе более не звучали не безразличие, ни усталость. Глаза горели любопытством, желанием понять. Не стены, не королей, а саму ткань жизни.
- Фор-стрит, - начала Агнес, - была тогда не тише, чем теперь. Только вместо машин - телеги, вместо витрин - лавки с открытыми прилавками. Рыночная площадь - шумная, пахнущая хлебом, кожей и пивом. Одиннадцать лавок и один-два дома, что считались значительными. Кожевники, мясники, пекари, рыботорговцы… и, конечно, пивовары. О, пива здесь пили много. Двадцать шесть продавцов эля на такой-то люд! Это вам о многом скажет.
Вдруг глаза Агнес вспыхнули и вокруг глаз образовалось множество мелких морщинок. Она засмеялась. Легко, непосредственно, почти по-девичьи.
- Простите, я вспомнила, как мы, девчонки, бегали за остатками солода, когда пивовары выносили мешки. А потом прятались за церковной оградой и жевали его, как лакомство.
- А церковь? - прервала приятные воспоминания моя коллега. Это все таже церковь, что мы видели чуть в стороне?
- Церковь Святой Этельдреды, - серьезно кивнула Агнес. - Она стоит там же, где и тогда. В июле 1517 года, в два часа ночи, в Епископском дворце родилась Фрэнсис - дочь Марии Тюдор, сестры короля. Через два дня её крестили в той самой церкви. Ах, что это было за зрелище…
Стоит мне лишь закрыть глаза и я снова вижу... Дорога к церкви устлана камышом, на алтаре покров из золотой парчи, стены затянуты дорогими гобеленами. Над купелью возвышается балдахин малинового атласа с вышитыми розами - красными и белыми, как напоминание о примирении Йорков и Ланкастеров. Восемьдесят факелов несут йомены, восемь - джентльмены. А у алтаря Стоят леди Элизабет Болейн и леди Элизабет Грей, 6-я баронесса Лайл - как тени грядущих бурь.
- Это звучит как сказка, - прошептали мы обе в один голос.
- Нет, дитя, - тихо сказала Агнес. - Это была жизнь. Со всеми её запахами, страхами, и - да - красотой. Мы жили в ней, не зная, что станем чьими-то легендами.
- А вы бывали в том зале? - спросила моя всезнающая коллега, глядя на собеседницу с лёгким трепетом. - В том самом, где был маскарад?
Агнес кивнула.
- Не просто бывала. Я следила, чтобы его полы были натерты до блеска, чтобы в нем отражались свечи. Я знала каждый сучок в каштановых балках, каждый изгиб дубовых стропил. Одиннадцать пролётов - как одиннадцать струн, натянутых над нашими головами. Мы жили под этими сводами, где звучала наша музыка.
Старый дворец тогда ещё был цел. Западный ряд тянулся на сто двадцать футов - от сторожки у церкви до самых кухонь. На юге располагался Большой зал, где устраивали пиры, маскарады, приёмы. На севере - служебные помещения, лестница, ведущая к «важным апартаментам», как их называли. Там, наверху, жили те, кто был ближе к свету - и к опасности.
Я помню тот маскарад. Елизавете было двадцать два. Она ещё не была королевой, но уже тогда в ней было что-то неоспоримое. В тот вечер она блистала и блеск этот исходил не от ее платья, малинового атласа, что было расшито золотыми венками, но от того, как она держалась. Словно знала, что её время уже близко.
- А правда, что буфет имел двенадцать ярусов? - не унималась моя коллега, глядя на Агнес с недоверием и восхищением одновременно.
- Правда, - усмехнулась Агнес. - Золото, серебро, семьдесят блюд - и это ещё без специй. Специи были отдельным великолепием. Те из нас, кто не мог присутствовать на торжественных обедах и танцах, прятались за портьерами, чтобы хоть краем глаза увидеть, как сияют жемчужные каймы, как танцуют менестрели. А потом, когда всё стихало, мы собирали лепестки роз, упавшие с венков благородных дам.
А через два года, в этом же зале, она собрала свой первый Тайный совет. Всего через четыре дня после того, как стала королевой. Я стояла у двери, с кувшином эля, и видела, как она назначила Уильяма Сесила своим государственным секретарём. Тогда началась новая глава - не только для неё, но и для самого Хэтфилда.
Сейчас, стоя рядом с вами и глядя на эти стены, я не вижу только камень. Я вижу лестницу, что вела к главной комнате. Передо мной все еще распахнут восточный двор, окруженный четырьмя фасадами старого дворца. Верьте мне, в те дни всё это дышало не прошлым, а будущим.
- Выходит... дворец перестраивали? - спросила я, глядя на старинный план, прикрепленный к туристической табличке. Мое инженерное образование никак не позволяло мне соотнести начертанное на плане с тем, что я видела вокруг себя.
Агнес медленно кивнула. Ее взгляд был устремлена на чертежи, но мыслями она была там, где ее окружали запахи известки и стук молотков.
- Я знаю, что вы, жители будущего, и по сей день ведете спор на эту тему. Я слышала, как об этом рассказывают те, кто называет себя экскурсоводами. Кто-то говорит, что новые ряды пристроили ещё при Генрихе, когда он купил дом у епископа Илийского в далеком тридцать восьмом... Прошу прощения, 1538 году. Другие - что это уже дело рук Сесила, когда он стал хозяином в семнадцатом году следующего столетия. Но вот, что я вам скажу... важно лишь то, что говорили тогда, когда мы жили в этом доме: «Дом должен быть достоин королевских детей». И он стал таким. И вы, обе, запомните только это. Остальное - пыль столетий...
Но все-таки, я приоткрою вам завесу этой тайны. К главному западному фасаду примыкали северный и южный. Восточный добавили позже, чтобы замкнуть двор. Это придало дому величие. Сегодня, если вы пройдёте по Старому дворцовому саду, вы увидите следы тех фасадов, что были снесены. Но я помню их. Помню, как по южному фасаду разносилось гулкое эхо шагов принцессы Елизаветы.
- Она жила там? - вырвалось у моей коллеги.
- Да. Её покои были на втором этаже, а из окон открывался великолепный вид на сады. Под ними, на первом этаже, жила Мария. Старшая. Гордая. Несчастная. Её сюда отправили в тридцать третьем - ухаживать за сестрой. Какое унижение для дочери короля. Она плакала в своих покоях, но не сдавалась. Как долго она отказывалась признавать Елизавету законной. За это её лишили отдельного стола. Она ела с остальными, в большом зале. Я видела, как она сидела там - прямая, как свеча, с лицом, будто высеченным из камня.
- А Вы… Вы жалели её? - я чувствовала, как и в моей душе рождается жалость к девушке, о которой я не знала почти ничего, кроме того, что позже ее назовут Кровавой Мэри.
Агнес долго молчала.
- Я жалела всех нас. Мы были пешками в игре, которую не понимали. Но Мария… по ее венам текла королевская кровь. И она никогда не позволяла себе забыть об этом. Даже когда всё вокруг напоминало ей, что она - всего лишь сестра.
- Что ещё связывало Елизавету с этим домом? - не унималась я, совершенно позабыв о том, что еще полчаса назад спешила к припаркованной неподалеку машине, чтобы покинуть это скучное место, насквозь пропахшее антикварными запахами. Теперь мой взволнованный голос эхом отзывался в пустом зале.
Агнес посмотрела на меня странным, пробирающим до глубины души взглядом, и я ощутила резкий порыв холодного ветра. Стряхнув оцепенение я увидела снег. Много снега. Декабрь. 1533 год. Маленькая карета, суета у ворот, и ребёнок - рыжеволосая девочка, завернутая в меха, с не по возрасту серьёзным взглядом.
- Она приехала сюда совсем крошкой, - услышала я голос. - Это был её первый собственный дом. Первый из многих. Потом были Хансдон, Хартфорд, Море, Ричмонд, Гринвич, Элтем… Но Хэтфилд был первым. Здесь её встречали, как принцессу, как наследницу престола. Здесь был её Двор - няньки, гувернёры, придворные. Здесь она впервые поняла, что значит быть дочерью короля.
- А она… скучала по матери? - услышала я голос моей подруги.
Агнес вновь тяжело вздохнула.
- Анна Болейн приезжала редко. Но когда приезжала - воздух становился натянутым, как струна. В те дни в доме повисала гробовая тишина. Ни стука ведра, ни смеха, ни даже шёпота. Все знали, что рядом - буря, готовая разразиться в любое мгновение.
Я помню, как в марте тридцать четвёртого Анна приехала в Хэтфилд. Она пыталась примириться с Марией. Ах, как она старалась! Говорила, что если та признает её королевой, она замолвит за неё слово перед королём. Что всё будет, как прежде. Или даже лучше.
Но Мария… Мария смотрела на неё, как на пламя, которое выжгло её жизнь и жизнь ее матери.
- И что она ответила?
- Ничего. Ни слова. Только поклонилась - чуть, едва заметно. И ушла. А потом плакала. Но не перед нами. Перед нами - никогда.
Ах, Мария... Говорила, что не знает никакой королевы, кроме своей матери - Екатерины Арагонской. И всё же, несмотря на гордость, просила, чтобы «мадам Анна де Боланс» заступилась за неё перед отцом. Ах, как это звучало - сдержанно, почти вежливо, но с ядом, которым было пропитано каждое слово.
- А вы… вы были там?
- Я стояла у двери. Как всегда с кувшином. Меня не замечали. Но я всё слышала.
Прошло совсем немного времени. Анну казнили. А Елизавету объявили незаконнорожденной. Но Хэтфилд остался с ней. Он был как якорь - то приближался, то исчезал, но никогда не отпускал.
В 1548 году она вернулась. После… после Сеймура.
- Томаса Сеймура? - переспросила моя всезнающая коллега. - Того самого?
Агнес кивнула.
- Он был для неё как отец. Вернее мог им стать. Но в доме Сеймуров всё стало… неуместным. Её отослали прочь. А потом он был арестован. Подозрение в измене. Заговор. Желание жениться на ней. Ей было пятнадцать. И она была здесь, в Старом дворце, когда всё это всплыло наружу.
Я помню, как прибыл сэр Роберт Тирвитт. Он пришёл за признанием. А она… она сидела у окна, с книгой в руках, и не дрогнула.
- И что она сказала? - я более не могла скрывать своего нетерпения.
- Она сказала: «Я не глупа. Я знаю, что вы хотите услышать. Но я скажу только правду. И только то, что знаю».
Вот тогда я поняла, что она выживет. Что бы ни случилось - Елизавета, дочь Анны Болейн, выстоит.
- Это был скандал? - подхватила моя коллега.
- Скандал, - кивнула Агнес. - Но не тот, что кричит. Тот, что молчит. Такой гораздо опаснее.
Сеймура арестовали. А её - допросили. Здесь, в Хэтфилде. В её собственных покоях. Сэр Роберт Тирвитт приходил каждый день. Он не кричал. Он давил. Словами. Паузами. Подозрениями. Взглядами. Намеками.
- А она? Она боялась?
- Она не показывала. Но я видела, как ночью она сидела у окна, не двигаясь. Смотрела в сад. И молчала. Она знала, что если скажет лишнее - всё кончено. Если промолчит - могут решить, что она что-то скрывает. А ещё были те, кого она любила - Томас Пэрри и Кэт Эшли… Их тоже увезли. На допрос. Она боялась не только за себя. За них.
Я помню, как она сказала мне однажды, тихо, почти шёпотом:
- Если я выживу после этого… я больше никогда не буду прежней.
И она не была.
В день своего семнадцатилетия она добилась, чтобы Хэтфилд остался за ней. Ей пришлось просить брата, короля Эдуарда, не продавать его графу Уорику. Она боролась за этот дом. Потому что он был её, вымоленный и выстраданный.
Когда умер король Эдуард, всё снова стало зыбким. Южную Англию вот-вот должна была охватить борьба за трон. Джон Дадли, герцог Нортумберлендский, вызвал леди Елизавету в Гринвич, но она… она сделала то, что сделала бы любая, обладающая здравомыслием, представительница рода Тюдор - слегла в постель. Слишком больна, чтобы ехать. Слишком умна, чтобы попасть в ловушку.
- Она притворялась? - удивилась моя подруга, с интересом наклонившись вперёд.
- А разве это важно? - Агнес улыбнулась. - Главное, что она осталась в Хэтфилде. И выжила.
Потом пришла Мария. И с ней - годы страха. Заговоры, подозрения, Тауэр, Вудсток… Я думала, мы больше не увидим её здесь. Но в 1555 году она вернулась. Тихо. Без триумфа. Но с достоинством.
Она снова гуляла по парку, охотилась, играла на вёрджинеле. И писала письма. Много писем. Особенно одному человеку...
- Сесилу? - догадалась моя подруга.
- Да. Уильяму Сесилу. Он был её опорой. С ним она могла говорить свободно. Он знал, как слушать. И как ждать.
А потом, в апреле 1557 года, сюда приехала сама королева Мария. Мы приготовили «большую палату» - развесили гобелены, на которых была изображена осада Антиохии, натерли полы до блеска. Был даже медвежий бой - говорят, сестры были весьма довольны. А вечером пели хористы из Сент-Пола, звучала музыка, читали стихи… и Елизавета села за вёрджинел. Я помню, как Мария смотрела на неё - долго, молча. И, может быть, впервые - с пониманием.
Но всё это было затишьем. Ожиданием.
В ноябре 1558 года, когда здоровье Марии стремительно ухудшалось, Елизавета снова была здесь. В Хэтфилде. Она ждала. И когда принесли кольцо - знак смерти королевы - она опустилась на колени и прошептала:
«O Domine, factum est illud et est mirabile in oculis nostris…»
«Это дело рук Господа, и это чудесно в наших глазах»
Это было не просто облегчение. Это был конец страха. И начало совершенно новой эпохи.
Через несколько дней после того, как кольцо Марии легло в её ладонь, леди Елизавета покинула Хэтфилд. Уже не как принцесса. Как королева. Те, кто любил её, кто верил в неё - Томас Пэрри, Кэт Эшли, Уильям Сесил - были рядом. Мы стояли у ворот, провожая её взглядом. Помню, как в тот момент я подумала, что она больше не вернётся такой, какой была.
Но она всё же возвращалась. Не раз. Уже в пурпуре, с короной, с державой в руках. Но здесь, в этих стенах, она снова становилась той девочкой, что читала при свече, слушала ветер в кронах и училась молчать, когда молчание было мудрее слов.
- Да, видимо Хэтфилд, действительно был для неё домом... - в задумчивости произнесла я.
- Да, - вторила мне Агнес. - И колыбелью. Здесь родилась не просто королева. Здесь родилась эпоха.
Мы стояли в тени арки. Сад был залит мягким светом. Листья шуршали под ногами. Агнес посмотрела на нас. Мы уже не были прежними. Наши глаза были наполнены светом и множеством незаданных вопросов. И тогда она улыбнулась.
- Берегите это место, - сказала наша удивительная собеседница. - Оно помнит больше, чем кажется.
Агнес повернулась и медленно пошла прочь, по гравийной дорожке, мимо старой липы, к дальнему углу сада. Платье шуршало, как страницы книги. За поворотом дорожка скрылась за изгородью.
- Подождите… - окликнула я. - Простите, а что было потом?
Но ответа не последовало.
Мы поспешили вперёд, завернули за угол… и никого не увидели. Только пустая дорожка, тишина и лёгкий ветер, колышущий траву.
- Она… исчезла? - прошептала моя подруга.
- Нет. Просто ушла туда, где её место, - ответила я. - В прошлое.
А Хэтфилд стоял, как и прежде. Молчаливый. Величественный. И, казалось, слушал.
Я не знаю, кем именно была наша случайная знакомая. Может, просто тень, ожившая в саду. Но с тех пор, когда я слышу слово "история", я думаю не о прошлом. Я думаю о доме, где кто-то когда-то ждал весну.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.