Слесарь мечтает о хорошем наборе инструмента, шофер – о новой машине с надёжным протектором на скатах, художник – о собственной мастерской, писатель – о тишине в отдельном кабинете…
Отец мой был, как говорится, от скуки на все руки, точнее – в нём жило как бы сразу несколько мастеров, больших или малых, и каждый вынашивал свою мечту, строил свои планы, как мог, стремился к их осуществлению. Пимокат, он за многие годы собрал редкие колодки, вальки, рубцы, сколотил в бане ладный стол – верстак. Чеботарь, он старательно скопил в деревянном ящичке с задвижкой молоточки, тиски и щипчики, шила и шильца, прямые и кривые, бруски – от крупнозернистого до тончайшего оселка, ножи угольчатые с крутыми и пологими срезами, варницы, лапы, железные и деревянные, под детскую и взрослую обувь. Плотник, он запас топоры и пилы, отвесы и уровни…
Но ни один мастер, живущий в отце, не заботился так об инструменте, не обставлял столь любовно и взыскательно своё рабочее место, не отдавался с таким наслаждением своему ремеслу, как столяр. Может, именно здесь с особенной силой проявлялось его дарование? Отнюдь! В том-то и дело, что как раз столяром отец был неважным. Неизмеримо менее способным, чем пимокатом, чеботарём, плотником или даже, положим, скорняком.
Где-то в глубине души отец сознавал это, однако всё же тянулся к столярному делу. И если кто-то отрицал его мастерство по дереву, наносил отцу самую тяжкую, самую чувствительную обиду. Довольно равнодушный к соперникам в пимокатном ремесле, здесь он редко кого признавал в селе за более искусного.
Меня очень дивило это странное заблуждение отца. В колхозной столярке я видел настоящих мастеров по дереву, работающих красиво и ловко, будто играючи. Как можно было не замечать их очевидного превосходства? Но отец упрямо ходил сюда же, в сельскую столярную мастерскую, и с достоинством вставал за верстак, хотя работу ему доверяли только самую грубую – вытесать оглоблю, сделать грядки к телеге, обстругать деревянные вилы…
Прежде меня удивляло это. Теперь же я нахожу, что здесь кроется не просто чудачество отца, а одна из странных и непостижимых загадок человеческой натуры вообще. Ведь если подумать, редко кто с твёрдостью следует старому мудрому поучению: «Башмачник, держись своего ремесла!»
Многие годы отец обходился самодельным верстачком под стрехой у хлевка, где могла храниться на полке только часть инструмента, а остальной, самый заповедный, он приносил в ящике из амбара лишь тогда, когда он был нужен. Но отец мечтал о своей столярке, о настоящем верстаке с винтовым зажимом для заготовок, с подвижными спицами-упорами и прочими удобными штуками. И однажды раздобыл-таки его. Поднял где-то со свалки бросовый. Бережно перевёз домой. Соорудил небольшую, но ладную крышу-односкатку на четырех столбах, обнёс их плотным штакетником с воротцами, а поверху, наподобие карниза, обшил тёсом, водворил под навесец верстак, потемневший от старости, поставил чурбан на попа, точило, прибил в углу шкаф для инструмента – получилась превосходная столярка.
Когда же отец вышел на пенсию, он осуществил ещё одну свою заветную мечту – стал «свободным художником». Работал теперь на дому, в собственной столярной мастерской, и принимал от бригадиров только те заказы, которые ему были по сердцу – делал грабли, рамы, тележные колёса по готовым ступицам, ремонтировал сани. У верстака лежали грудой высушенные на печи заготовки, в углу стояло ошкуренное соковьё, которое он рубил в лесу неизменно сам.
Но всё же любимейшим его делом, мне кажется, было не столько само столярничанье, сколько заправка столярного инструмента. И как это часто бывает у людей, он не мог заниматься излюбленным делом в одиночку, ему непременно нужно было поделиться с кем-нибудь испытываемой радостью, подобно тому, как, читая хорошую книгу, всегда хочешь поделиться с кем-нибудь впечатлениями от прочитанного.
Хотя у точила, кроме ручного, был запасной ножной привод, отец редко один заправлял инструмент. Обычно выжидал, когда приедут гости, освобожусь от работы я или подвернётся какой другой помощник. Церемония эта приурочивалась, как правило, к праздникам, ибо не считалась работой, а была чем-то вроде развлечения и начиналась обычно ранним утром – отец хотел на весь праздничный день сохранить доброе расположение духа.
Всё обставлял очень солидно, с тщанием мастера и знатока. Заливал воду в точильное корыто, смазывал дёгтем или солидолом ось, устанавливал точило так, чтобы не покачнулось оно, не сдвинулось, – все четыре ножки почти на ладонь вкапывал в землю. По верстаку и скамье раскладывал весь инструмент, который следовало заправить. Даже и тот, что не бывал в работе со времени предыдущей точки, всё равно ложился в один ряд с затупленным и зазубренным. Наконец, выстроив его по ранжиру, отец надевал очки, брезентовый передник, и начиналась точильная процедура, которую лучше бы назвать священнодействием.
Понятно, что инструмент держал в руках отец, а мне доставалась рукоятка точила. Крутить её было не так-то просто. Отец требовал ровного и, главное, непрерывного вращения. Он брал инструмент, положим, долото, становился чуть сбоку против хода точильного круга и коротко отдавал команду:
– Крути!
Я начинал крутить. Один оборот, другой, пятый… Однако отец не спешил приложить долото к влажной поверхности плывущего камня. Он придирчиво осматривал его, вертя в руках, мельком взглядывал на круг, словно прицеливаясь, осторожно подносил с угла, лишь легонько касаясь камня, и только потом, будто приняв важное решение, нажимал средним и указательным пальцами на гранёный брусок долота. Но тут же отнимал его и снова долго осматривал лезвие. Если я при этом замедливал холостое вращение или вообще останавливал круг, он, не глядя на меня, отрывисто бросал то же самое:
– Крути!
Моя рука вскоре уставала, начинало ныть плечо, но отец был неумолим:
– Крути, крути, – подгонял он.
Шеренга долот, стамесок, клинчатых ножей, сердечников для рубанков и фуганков, подлежавших заправке, убывала мучительно медленно. На лбу выступала испарина, в бровях ртутью перекатывались капли пота, ломило поясницу – а впереди ещё были топоры! Что с того, что лезвия у них и так блестели, как бритвы? Это отнюдь не освобождало их от обязательной точки и даже не сокращало длительности процедуры. Даже напротив! Явные зазубрины сточить было недолго и нетрудно, куда труднее отшлифовать невидимые обыкновенному глазу изъяны. Кроме того, лезвие топора в десять раз шире лезвия стамески или долота и, значит, неизбежное осматривание, ощупывание его пальцами затягивалось прямо пропорционально…
Если сначала в звоне металла по камню чудилась мне веселая, бравурная мелодия «Калинка, малинка моя…», то теперь я слышал нечто унылое и тягучее, вроде «Ой, да ты, кали-и-и-нушка…». Все медленней совершала круги рукоятка в моих огнём горевших ладонях, все чаще слышались короткие подстёгивающие команды:
– Крути!
Но вот отзундел по точилу последний топор и бодрым солдатом встал в ряд заостренных собратьев вверх топорищем. Я вытираю лицо платком, не сажусь, а падаю на скамью, опустив одеревенелые руки вдоль тела. Отец снимает передник, вешает его на гвоздь и молча исчезает в амбаре. Кажется, всё, точить больше нечего… Я закрываю устало глаза, с истомой откидываюсь спиною на плашки, стоящие позади скамьи. Но мое пребывание в блаженной дрёме скоро прерывается.
– Не поправить ли нам тесло? – слышу я вдруг голос отца.
Нехотя открываю глаза и вижу, что, кроме тесла, он несёт из амбара ещё и колун под мышкой.
– А колун-то зачем? – спрашиваю я упавшим голосом.
– Да тоже тупым-то не шибко с руки. Крути, – говорит отец спокойно и снова надевает брезентовый передник.
Потом он вспоминает про овечьи ножницы, не точенные после недавней стрижки, потом про портновские, потом про сапожные, потом про ножи от мясорубки…
Я уже не ропщу. У меня нет для этого сил. Я смирился с судьбой, как смиряется лошадь, годами вращающая мельничный привод. Круг моих мыслей и желаний замыкается точильным кругом, который уже вертится вроде бы сам по себе, без моего участия – я лишь следую за ним, как следует Луна за Землёй. «Крути!» – и я кручу. «Хорош!» – и я останавливаю. Меня уже не радует, что точильной церемонии наступает конец. Может, ещё заправить лопаты или лом, или «иверень», которым пятнают овечьи уши? А почему бы и нет? Я согласен. Мне всё равно. Я уже не я, а просто придаток точила, неумолимого в своем вращении.
Однако – странное дело! – дня через два-три я начинал тосковать по отцовскому инструменту. Меня опять тянуло в столярку. И как любил я прийти сюда один, без отца, когда ничего не нужно точить, а можно взять соковинку или доску, достать станковые пилки, стружок, фуганок и сделать что-нибудь собственными руками – ну, хотя бы линейку, или тросточку, или скворечню… Мягко идет в дерево пила, посыпая опилками направо и налево, как сеятель зерном из торбы. Легко катится длинный фуганок по рейке, завивая в пружину тончайшую стружку, пахнущую нашатырем.
Но с годами я всё реже заглядывал в отцовскую столярку, а когда умерла мать – перестал заходить вовсе. Мать умерла именно в столярке, и я, склоняясь над верстаком, не мог теперь отделаться от навязчивой мысли, что она сидит на скамье за моей спиной, я даже вроде слышал ее тяжеловатое дыхание, какое бывает у астматиков, и то и дело оглядывался с суеверным страхом, я не хотел этого делать, крепился изо всех сил, но меня тянуло, подмывало оглянуться. «Оглянись», – казалось, повелевал неумолимый внутренний голос, как прежде повелевал властный голос отца – «крути!», и я не мог ему не подчиниться.
Это случилось вечером жаркого июльского дня. Отец работал в столярке. Он был в добром настроении и даже мычал себе под нос какую-то песню, что с ним бывало крайне редко. Только что приезжал на гремучем ходке бригадир и забрал у него целый воз граблей и вил для сенокосных нужд. Отцовская работа понравилась ему, он долго вертел инструмент в руках, восхищаясь то ловкой насадкой, то гладкостью черней и обещал начислить плату по самым высоким расценкам.
Мать копалась в огороде. Поспели первые огурцы, выращенные без парников. Она подоткнула фартук и набрала их десятка полтора, белобоких, гладких, запашистых, как бывают запашисты только первые огурцы. Мать не могла не похвалиться новым урожаем. Она прошла к отцу в столярку и села на ту самую скамью, на которой я отдыхал когда-то после очередной заточки инструмента.
Отец отказался от предложенного огурца, только подержал на ладони, посмотрел, понюхал и вернул: лучше к ужину сделать салат – с лучком, со сметанкой… Далее разговор зашёл о том, о сём. Отец слушал вполуха, поскольку, вернув огурец, снова усердно взялся за рубанок и стал обихаживать соковину – будущий черенок для граблей. И вдруг он услышал негромкое, жалобное «ой!» и стук падающей скамейки. Обернулся в недоумении – мать уже неловко лежала на земле и возле неё раскатились молодые огурцы первого урожая.
Как ни тряс он её, ни звал, как ни тёр виски, ни сводил и разводил руки, делая искусственное дыхание, мать ничего не услышала, не вздохнула, не вернулась к жизни. И мертвенная бледность тотчас растеклась по ее лицу. Отец стал кричать на помощь, прибежали соседи, вызвали сельского фельдшера – всё было напрасно…
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Щербаков А.
Книга автора здесь