все главы здесь
Глава 30
В хате пахло блинами и свежим молоком. Тепло от печи смешалось с солнцем, которое уже заглядывало в окна красным косым светом. Все сидели за столом тесно: старик Тихон осторожно чистил картошку, Дарья хлопотала, подкладывая сыну кусочки, чтобы только ел, отец не сводил глаз со Степана, будто боялся, что утренняя радость окажется сном.
А он, хоть и слаб, но ел охотно: блин за блином исчезали со стопки, щеки порозовели, и дыхание стало ровнее. Наевшись, он с помощью отца вернулся на кровать, откинулся на подушки, улыбнулся краешком губ:
— Сила в мене возвращаетси…
Дарья перекрестилась и смахнула невидимую слезу:
— Слава тебе Господи. До ентих пор не верю, што усе так ладно вышло.
А потом Степан, помолчав, опустил глаза и будто нерешительно вымолвил:
— Матушка… а иде ж Катерина? Невеста моя… Али не приходила?
В хате сразу стихло. Дарья медлила, будто подбирала слова, да и голос ее дрогнул:
— Катерина… не была здеся, санок. Хворыя она… вродя, как сама лежить. Переживала шибко… из-за тебе.
Степан напрягся, взглянул на мать ясными глазами, в которых вспыхнула тревога:
— Хворыя? Чевой-то с ей?
Федор вмешался поспешно, откашлялся:
— Ну, всяк ныне хвораеть. Весна — пора тяжкая. Мабуть, просто недомоганье какоя случилоси аль ишо какая хворь. Да ты, санок, не чуди. Девка молодая, выздоровееть.
Но Степан не унимался, его голос стал тверже:
— Матушка, прошу тебе Христом богом, сходи к ей. Узнай, что с ей. Проведай. Да вона хочь блинков снеси.
Дарья вздохнула тяжело, теребя уголок платка, и кивнула:
— Схожу, санок. Схожу. Щаж жа.
Дед Тихон, наблюдая со своего места, медленно пригладил усы, ничего не сказал, только взгляд его испытующе задержался на Насте, что сидела в уголке, тихая, румяная. Она опустила глаза, будто не слышала разговора, а руки ее непроизвольно сжали ткань сарафана.
Даша оделась и нехотя поплелась к Катерининой хате, ноги точно каменные, душа противится — не хочется ей в ту сторону, а Степан просил.
Но делать нечего. Подошла, постучала. Дверь приотворилась, и в щели показалась Лиза — мать Катерины. Лицо суровое, взгляд колючий.
— Чевой пришла? — сухо спросила, даже на порог не приглашая.
— Степан велел… Катерину проведать, — тихо вымолвила Даша, переминаясь с ноги на ногу.
Лиза губы сжала, головой качнула.
— Хворыя она. С ентих пор, как твоего сына разодранного увидала, как в обморок грохнуласи, так и лежить. Спортили вы мене девку-то. А как не подниметси? Чевой я делать с ей буду? Ни есть, ни вставать, ни делать. Лихо яе тронуло. Ой лихо! Не к добру енто, — затараторила Лиза, да только не было в ее словах и капли правды.
Дарья, как мать, только что пережившая горе, понимала, что в этой хате нет беды.
Она хотела сказать об этом, но Лиза уже рукой показала — мол, ступай, нечего тут топтаться. Словно ветром вышвырнула из-под двери.
Даша, потупившись, пошла было прочь, да на полдороге, обернувшись, невольно задержала взгляд. В окне, за занавеской, просвет открылся, и что ж — сидела там Катерина, да не лежала больная, а перед зеркалом косу себе заплетала, щеки румяные, глаза живые.
Даша рот приоткрыла от неожиданности, потом быстро отвернулась, сердце у нее ухнуло: вранье выходит, как она и подумала, не хворь держит Катерину, а что-то другое. Что?
Даша медленно шла обратно, ноги будто налились свинцом. В ушах все еще звенел Лизин голос: «Хворыя она, лежить…» А перед глазами стояла живая картинка — Катерина у зеркала, косу длинную плетет, и никакой болезни в ней не видно, а наоборот — здоровье да красоту.
У своей хаты Даша остановилась, прижала руки к груди. Сказать сыну? Он ведь ждет, надеется, что невеста скучает по нему, что сердце у нее болит. А если выложить правду? Разрушить всю его радость? Ведь только глаза открыл соколенок ее.
Она вошла в дом. Степан поднял голову, сразу взглядом поймал ее взгляд.
— Ну? — спросил он, будто только этим и жил — услышать весть о Катерине.
Дарья закусила губу, отвела глаза.
— Лежить она… — тихо сказала, — усе ишо слаба.
Степан тяжко вздохнул, плечи его опустились, но в глазах вспыхнула теплота:
— Бедныя Катя… Я виноват. Ну ничевой — я сам поправлюси и дойду до яе. Спасибо тебе, матушка.
А Дарья только сильнее ссутулилась. Ложь на душе камнем, но и сказать правду она не решилась.
…А на деревне уж бабы наготове — язык не унимается. Одна другой шепчет, а сама оглядывается, чтоб не услышал кто лишний:
— Слыхала? Дашка к Лизке ходила, к Катьке-то.
— Ну? И чевой дальша-то?
— А ничевой! Не пустила яе Лизка, грит — хвора моя Катерина, лежить у постели, не встаеть какой ден ужо.
Другая баба хмыкнула:
— Хворыя? А я сама видала! Как Катька во двор ходить, курям задаеть. Здорова, как корова, однако, на выпасе.
Третья — пожилая, с лицом в морщинах, голосом сиплым:
— Раздумала она за Степана. Вон чевой! Оно и понятно… У парня пол-лица-то разодрано, да нога калечна.
— Во-во, — подхватила первая. — Колдун-то сам отпилил! Я своими глазами видала, как ногу яво у снег бросил. Хошь — покажу куды? Я заприметила.
Кто в кулак прыснул, кто перекрестился, а какая и совсем прочь убежала от страха.
И пошла по деревне сплетня гулять — будто невеста отказалась, будто отреклась от Степана, и ноги у него нет, и половина лица тоже отсутствует. И чем дальше шептали, тем страшнее становились рассказы, обрастая невиданными подробностями.
…А в хате Дашка сидела молча, а сердце у нее все холоднее становилось: знала она — скоро сыну в уши дойдет бабье слово.
В горнице тепло, пахнет сушеными травами, что дед Тихон разложил по полочкам, как у себя дома, Дарья выделила ему те, на которых раньше ее рукоделие лежало. А еще свежим хлебом пахло — Дарья испекла утром.
На столе стоял каравай, прикрытый рушником, в углу потрескивала печь. Степан лежал на постели, лицо его еще чуть бледное, но взгляд уже посветлел, и в нем блеснуло то живое любопытство, какое бывает у молодых, едва только болезнь отпустит.
Дед аккуратно менял повязки, промывал раны теплым отваром, покачал головой, довольный:
— Ну, хорошо затягиваетси, ить живучий ты, Степка! Ишо чуток — и на ноги потихоньку.
Он прикрыл его одеялом и, вставая, сказал:
— Теперь полежи тишком, а я пойду травы переберу. Другия тебе ужо нынча надоть.
Настя как раз внесла кувшин с водой, поставила на лавку, и Степан, собравшись с духом, негромко обратился к ней:
— Присядь ко мне, Настена… Поговори со мной.
Настя смутилась, обернулась на деда, будто спрашивая разрешения. Тихон махнул рукой:
— Садиси уж, коли зоветь. Разговор тожеть как лекарь.
Настя тихонько подошла, села на край лавки рядом с постелью. Степан взглянул на нее пристально и сказал, чуть тише:
— Слыхал я… твой дедушка говорил… вы из лесу пришлые. А как туда попали? Пошто в лесу живете?
Настя замялась, пальцами теребила подол фартука, будто решала — рассказывать ли чужому человеку свою судьбу или промолчать, тихо промолвила:
— Так уж судьба повернуласи… пришлоси нам у лесу жить.
Больше ничего не добавила, и в голосе ее прозвучало то самое упрямое «не хочу дальше говорить».
Степан помолчал, будто раздумывая, а потом улыбнулся чуть вымученной, но все же светлой улыбкой:
— Да енто сам Бог управил, чтоба ты мене спасла.
Настя опустила голову, и щеки ее запылали еще сильнее — и от смущения, и от какой-то новой, непривычной радости, оттого, что ее простое существование оказалось для кого-то милостью Божьей.
Степан чуть поднял голову, посмотрел прямо на Настю, и голос его, еще слабый, но прозвучал твердо:
— Да, так енто сам Бог управил, чтоба ты оказаласи здеси… — повторил он и добавил, — и спасла мене от смерти.
Настя опустила глаза, пальцы сжали край фартука. В груди дрожь — от слов этих и от чувства, что ее поступок важен, что она действительно смогла удержать его между жизнью и смертью.
Татьяна Алимова