Мы двигались по тропинке к гостевому дому Прохора Степановича — следующей точке на нашей карте. Я была благодарна Игорю, что теперь не нужно прятать Захара и Фимку. Но вспомнив слова художника и его реакцию на нечисть, у меня закралась мысль о том, что жители поселка привыкли видеть что-то, что не поддаётся логическому объяснению.
Свет в окнах гостевого дома мерцал тёплым золотистым светом. Несмотря на то, что у Прохора Степановича были очень низкие цены за постой, в коридорах всегда горел свет. Старик не экономил на комфорте гостей. Когда мы приблизились к одному из номеров, до нас донеслись приглушённые звуки: отчаянные возгласы и детский плач.
Игорь уже занёс руку для своего характерного, официального стука, но я опередила его. Мягко, почти нерешительно, постучала костяшками пальцев по деревянной двери.
Спустя несколько мгновений дверь приоткрылась. На пороге стояла заплаканная женщина — одна из туристок, которых мы видели в первые дни. Её глаза были красными от слёз, а волосы растрёпаны, словно она не находила себе места последние несколько часов.
За её спиной стоял муж, который с растерянным видом пытался удержать на месте… пару полосатых детских носков. Носки парили в воздухе на уровне пояса мужчины и упрямо сопротивлялись попыткам поймать их, ловко лавируя между пальцами ловца.
— Ой, — прошептал Фимка, округлив глаза. — А вот этот случай очень даже интересный!
Его удивление повисло в воздухе, смешиваясь с напряжённой атмосферой в номере. Парящие предметы подчёркивали нереальность происходящего.
Женщина, уже не сдерживая рыданий, прижала руки к груди:
— Мы… мы не знаем, что происходит! Наш Ваня… с ним творится что-то неладное! Сначала это были просто игрушки, а теперь вот одежда… Мы хотели уехать, но машина не заводится, и он… он боится идти к врачу! Да и к кому нам идти?! Какой врач лечит одержимость?!
Её голос дрожал, выдавая смесь отчаяния и беспомощности. Муж молча стоял рядом, сжимая кулаки, не в силах найти слова утешения.
В углу комнаты, рядом с кроватью, сжавшись в комочек, сидел маленький Ваня — белокурый мальчишка лет семи, бледный и испуганный. Его глаза были широко распахнуты, а губы дрожали. Вокруг него в воздухе медленно плавали предметы: кубик, машинка и один кроссовок, куда делся второй, нам было неизвестно.
Захар окинул взглядом хаотичную картину: разбросанные игрушки, парящие вещи, заплаканные лица взрослых. Его привычное ворчание прозвучало на этот раз иначе — с ноткой искренней озадаченности:
— Беспорядок… Энергетика ребёнка нестабильна. Страх. Сильный страх.
Я шагнула вперёд, стараясь, чтобы голос звучал мягко и уверенно:
— Он не одержим, — сказала я родителям. — Он просто… напуган. И его страх нашёл вот такой неординарный выход.
В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием парящих предметов и прерывистым дыханием ребёнка.
Фимка спрыгнул с моего плеча. Он прошлепал по полу несколько шагов и остановился, ожидая моего одобрения, рожки отбрасывали причудливые блики на стены. Я кивнула и он робко подошёл к кровати, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее.
— Привет! — произнёс он с наигранной бодростью. — Я Ефимей. И я хочу тебе помочь… Что тебя напугало? — Его попытка разрядить обстановку казалась детской, наивной, но в ней была искренняя забота — и надежда найти путь к сердцу напуганного мальчика.
Ваня не ответил. Только крепче вжался в угол между стеной и кроватью, а предметы вокруг него задрожали, поднимаясь чуть выше. Каждый в комнате чувствовал, как хрупка эта грань между паникой и надеждой. Ваня уставился на пушистого чёртёнка широко раскрытыми глазами. Левитирующие предметы дрогнули, словно почувствовав его смятение.
— Ты… ты кто? — выдавил он едва слышно, не отрывая взгляда от Фимки.
— Я — я! — радостно откликнулся Фимка, не давая напряжению набрать силу. — А это мои друзья. Они тоже иногда боятся. Я, вот, боюсь громких ссор, сразу стараюсь уйти куда подальше. А ты?
Мальчик молчал, сжимая колени так крепко, что костяшки пальцев побелели. Его личико выражало смесь любопытства и ужаса — словно он одновременно хотел довериться и боялся сделать шаг навстречу неизвестному существу.
Наталка, внимательно наблюдавшая за происходящим, щёлкнула резинкой на запястье:
— Родители, а вы не ругались накануне? Не ссорились? — спросила она ровным, но чутким голосом.
Мужчина смущённо потупился, переминаясь с ноги на ногу.
— Ну… мы… было небольшое разногласие по поводу отпуска. Немного повысили голос.
Захар устало вздохнул, его взгляд скользил по комнате, оценивая каждую деталь.
— Вот и всё, — произнёс он с нотой упрёка, но без злости. — Детская душа — не мусорное ведро, чтобы в неё выливать свой негатив. Она впитывает, а потом не знает, куда это деть. Вот и выплескивает.
Я опустилась на корточки рядом с Фимкой, стараясь, чтобы мой рост на фоне чертенка казался как можно меньше и безобиднее:
— Ваня, а ты хочешь, чтобы твои игрушки перестали летать? — спросила я, глядя ему в глаза.
Мальчик кивнул, с трудом сглотнув комок в горле. Его голос, когда он наконец заговорил, был едва слышен:
— А то мама с папой ругаются ещё больше… И как обычно винят меня…
В воздухе повисла тяжёлая тишина. Парящие предметы замерли, будто тоже прислушивались к разговору.
— А давай мы сделаем так, чтобы они не ругались? — предложила я, стараясь вложить в голос максимум уверенности. — Для этого мы дадим тебе один камешек. В него ты вложишь свой страх и всё прекратится.
Я достала из мешочка камень, который Захар определил как «детский» — маленький, гладкий, похожий на гальку, с едва заметным тёплым отливом.
— Как… отдать? — спросил Ваня, сжимая в кулачках край шорт.
— Просто подумай о том, чего ты боишься больше всего, — объяснила я, держа камень на ладони. — И положи эту мыслишку в камень.
На мгновение время, казалось, остановилось. Парящие предметы замедлили свой танец, а воздух наполнился ожиданием. Ваня смотрел на камешек, на нас, ворвавшихся в номер, и в его глазах отражалась внутренняя борьба. Страх, надежда, неуверенность — все эти чувства проступали на его лице, как краски на незавершённом полотне. Дети не могли скрывать своих чувств и эмоций, их можно было читать как раскрытую книгу.
Мы сидели в тишине, давая ему время. Ваня посмотрел на камень, потом на родителей, потом на Фимку. Чёртёнок ободряюще кивнул и лукаво подмигнул малышу.
Мальчик взял камень в ладонь и зажмурился. Его личико исказилось от напряжения: губы дрожали, брови сошлись на переносице, а пальцы крепко сжали гладкий камешек. Парящие в воздухе предметы затряслись, словно пытаясь вырваться из невидимых пут; носки и вовсе взлетели к потолку и повисли на люстре.
— Я… я боюсь, что мама и папа разлюбят друг друга из‑за меня! Я вечно создаю проблемы! Они всегда так говорят, а потом долго ругаются! — Выкрикнул он и разрыдался, уткнувшись лицом в колени.
В тот же миг камешек в его руке вспыхнул ярким, почти белым светом. Он стал тёплым и живым, словно маленькое сердечко, пульсирующее в ладони Вани. А все летающие предметы, освобождённые от невидимой силы, разом упали на пол с глухим стуком
Родители бросились к сыну, сжимая его в объятиях. Мать прижала голову Вани к груди, её голос дрожал от нежности и раскаяния:
— Дурачки мы, сынок! Конечно же, мы не разлюбим друг друга! А тебя мы любим больше всего и всех на свете!
Игорь, наблюдая за этой сценой, втянул голову в плечи, чувствуя недосказанность, которая витала между ним и мной всё это время. Его взгляд встретился с моим — и в этот раз в его глазах не было ни осуждения, ни холодной оценки. Только понимание, искреннее и глубокое.
Он кивнул почти незаметно.
Это был первый шаг к перемирию.
Но нужен ли мне этот мир?
— Порядок восстановлен, — с удовлетворением сказал Захар, оглядывая комнату. Его голос звучал непривычно мягко. — Энергетика стабилизирована. Теперь можно и прибраться.
Он уже потянулся к упавшим носкам, его губы слегка дрогнули в подобии улыбки.
— Ой, всё! — радостно воскликнул Фимка, заметив, как напряжение покидает комнату. — А теперь можно и побаловаться! Ваня, я покажу, как делать шарики из света!
Чертенок сконцентрировался, напрягся и на его ладони засиял маленький светящийся шарик — нежный, как утренняя роса. Свет разливался вокруг, создавая блики на стенах.
Ваня, вытирая слёзы, с интересом потянулся к мерцающему шарику. Его глаза, ещё недавно полные тревоги, теперь заблестели от любопытства. Страх отступал, уступая место робкому детскому восторгу.
В комнате воцарилась атмосфера тепла и покоя. Предметы больше не левитировали, воздух очистился от тяжёлой энергии, а наши сердца, казалось, начали биться в едином ритме.
Мир маленького Вани постепенно возвращался на круги своя — с любовью, доверием и верой в волшебство.
Мы покинули номер, оставив семью наедине с их новым пониманием, с возможностью заново выстроить отношения и исцелить душевные раны. За дверью Наталка достала ручку и лёгким движением руки вычеркнула ещё одно имя из списка:
— Девять, — негромко произнесла она, и в этом слове звучала одновременно усталость и радость. — Девять историй, которые ждут своего исцеления.
Мы шагали по коридору гостевого дома, где стены ещё хранили отголоски недавних переживаний. Мягкий свет ламп играл на наших лицах, а шаги эхом отражались от пола.
Я впервые за долгое время чувствовала не давящую тяжесть ответственности, а нечто похожее на надежду — лёгкое, почти невесомое ощущение, будто первые лучи рассвета после штормовой ночи. Сердце наполнялось теплом, а в груди разливалось непривычное спокойствие.
Даже Игорь, шагавший рядом, казался менее замкнутым, менее «ощетинившимся». Его плечи чуть расслабились, а в из походки пропала напряжённость. Он всё так же бросал на меня короткие взгляды, но я решила не обращать на это внимания.
В глубине души я уже приняла решение.
Наталка предложила выпить кофе, потому что работы предстоит много, а сил после похода к маяку и по адресам, практически не осталось. Прохор Степанович оставил на кухонном столе миску, накрытую белым вафельным полотенцем.
Не испытывая никакого стеснения и чувства такта, Фимка скинул полотенец и нашему взору предстала румяная, пышная шарлотка, политая сверху сахарным сиропом. Как по команде, в наших животах заурчали злобные и голодные урки.
Я не знала можно ли нам хозяйничать на кухне, ведь Прохор Степанович оговорил правила при заселении:
—Готовить у себя в номере на плитке, к моей плите не подходить.
Но сейчас-то все изменилось, мы были не обычными гостями, а санитарами посёлка, спасая его от плохих эмоций.
Наталка в этом плане не заморачивалась, она уже зажгла конфорку и водрузила на неё турку. Захар сервировал стол вилками и тарелками. Фимка решил провести ревизию в холодильнике, тщательно осматривая полки и мурлыча под нос незамысловатую мелодию. Игорь тоже приобщился к общему делу и нарезал пирог.
А я…
Я решила всё же сходить к хозяину дома и поговорить с ним о том, что терзало меня в эту ночь…