— Значит, ты правда купила дом, Агата? — голос Валентины Петровны прозвучал не вопросом, а вызовом. — На свои? Без помощи?
— На свои, — спокойно ответила Агата, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Работала, копила, теперь вот получилось.
— Ну надо же, — свекровь улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на холодное раздражение. — Какая ты у нас самостоятельная.
Федя неловко кашлянул и сделал вид, что чистит чашку. За окном хлестал дождь, туман расползался по огороду, и от этого кухня казалась еще теснее, будто стены вплотную придвинулись к людям.
— Мам, ты чего? — Федя попытался перевести разговор в шутку. — Радоваться надо, а ты сразу допрос.
— Радуюсь, сынок, радуюсь, — Валентина Петровна отставила чашку, — просто не понимаю, зачем женщине без детей и мужа такой дом.
— Мам, прекрати, — устало сказал Федя.
Но она уже разошлась.
— Нет, ну ты скажи! Я в твои годы жила в коммуналке, да и то счастлива была! А эта барышня, видите ли, домик под городом, сад, цветочки… — она повернулась к Агате, и голос стал мягким, но с какой-то насмешливой ноткой: — Может, ты себе гнездо вьешь?
Агата молчала. Внутри все похолодело. Хотелось просто уйти, не хлопая дверью, но ноги словно приросли к полу.
— Мам, — сказал Федя, — давай без этого. Агата много работала, она заслужила.
— Конечно, заслужила, — отмахнулась Валентина Петровна. — Просто странно: я сына почти не вижу, а у вас теперь свои секреты, свой дом…
Слово «свой» она произнесла с таким ударением, будто выстрелила.
Агата вдруг поняла: ей здесь тесно. В квартире, в этом воздухе, в этой бесконечной настороженности между женщинами.
Вечером, когда они уже возвращались домой, Агата молчала. Машина медленно плыла по мокрому асфальту, дворники шуршали по стеклу.
— Она не со зла, — тихо сказал Федя. — Просто ей тяжело привыкнуть. Я для нее всё ещё мальчишка.
— Я понимаю, — ответила Агата, не поднимая глаз. — Но иногда хочется, чтобы она хотя бы попыталась меня услышать.
Он протянул руку, сжал её ладонь.
— Всё наладится, — сказал он, — она добрая.
Добрая. Слово повисло в воздухе, как неуместная шутка.
Дом, который Агата купила, стоял на окраине небольшого поселка. Старые яблони обступали его, и осенью от них пахло сладкой гнилью, как от детства — немного тревожно и немного счастливо.
Когда Агата впервые туда приехала, в воздухе стояла тишина, в которой слышались даже собственные мысли. Она прошлась по комнатам: простая мебель, узкие лестницы, запах старого дерева и немного — краски. Дом был как человек, переживший многое, но сохранивший достоинство.
— Здесь будет всё по-новому, — шепнула она тогда, открывая ставни.
И началось.
Агата ездила туда по выходным, высаживала кусты лаванды, покупала старую мебель на барахолках, реставрировала. В доме пахло яблоками и надеждой.
Федя приезжал редко — работа, встречи, усталость. Но она не обижалась: у каждого свой ритм. Главное — что у них есть общий дом. Или ей так казалось.
Однажды вечером, когда Агата мыла кисти после покраски, зазвонил телефон.
— Агаточка, здравствуй, — голос Валентины Петровны был необычно мягким. — Сын говорил, у вас там чудо-дом. Можно как-нибудь приехать, посмотреть?
Агата улыбнулась.
— Конечно. В любое время.
— Вот и славно. Я, может, на пару деньков. Немного устала от города.
И приехала уже через три дня. С двумя чемоданами, в плаще и резиновых сапогах, как будто собиралась на полгода.
— Ты не против, если я переночую на втором этаже? — спросила она, не дожидаясь ответа, поднимаясь по лестнице. — Здесь воздух такой… будто заново родилась.
Агата стояла внизу, держа мокрую тряпку в руках. В груди что-то неприятно шевельнулось. Но она кивнула:
— Конечно, Валентина Петровна, отдыхайте.
Первые дни всё шло спокойно. Агата даже радовалась: пусть свекровь полюбит этот дом, может, между ними появится хоть немного тепла.
Но уже к концу недели Валентина Петровна начала переставлять мебель.
— Вот это кресло сюда, — распоряжалась она. — Здесь свет лучше, и фикус не будет страдать.
Агата пыталась мягко возразить:
— Но я же только все расставила...
— Ах, милая, ты же молодая, тебе играться хочется, а я вижу по-другому. Мне опыт подсказывает.
Фраза «мне опыт подсказывает» стала её любимой. С этого момента каждый шаг Агаты встречал тихое «поучение». Как варить кофе. Как складывать полотенца. Как лучше выбирать посуду.
Однажды утром Агата проснулась от запаха жареного лука. На кухне Валентина Петровна хозяйничала, как у себя дома.
— Доброе утро, — сказала Агата, натянув улыбку.
— Утро доброе, если встать вовремя, — отрезала та. — Я уже успела обойти сад, выдрать сорняки, а ты всё спишь.
Агата промолчала. Она знала: стоит только ответить — вспыхнет буря.
Федя приезжал раз в неделю, иногда на пару часов. Валентина Петровна каждый раз устраивала спектакль: встречала сына в чистом переднике, с пирожками (о, как она их пекла — тонко, до прозрачности тесто, аромат ванили и масла).
— Сыночек, ну посмотри, какой у вас чудесный дом, — говорила она, — воздух чистый, птички поют. Спасибо Агате, конечно, но ведь ты должен понимать — это теперь ваш общий уголок. Семейный.
Федя кивал, улыбался, не замечая, как у Агаты при этом дрожат пальцы.
На третьей неделе Валентина Петровна перестала говорить «ваш дом».
Теперь она говорила «наш».
— Я тут решила, что наш сад надо немного обновить. Старые яблони больные, их лучше спилить. Посадим новые, современные.
— Наш? — переспросила Агата.
— Конечно, наш, — ответила она без тени сомнения. — Мы ведь семья.
Агата начала ловить себя на мысли, что боится приезжать туда одна. Дом стал другим. Из него исчез тот запах яблок, осталась только тяжелая смесь одеколона Валентины Петровны и кухонного жира.
Она написала Феде:
«Мне кажется, мама не собирается уезжать».
Ответ пришел через час:
«Не переживай, пусть отдыхает. Ей сейчас трудно».
И Агата впервые подумала: а мне — нет?
В тот вечер она долго сидела на веранде, закутавшись в старый плед. В воздухе пахло мокрой землей и чем-то тревожным.
На дорожке мелькнула тень — кошка, худая, с вырванным ухом. Она подошла к ступенькам и села, глядя прямо на Агату.
— Ну вот, хоть ты понимаешь, что здесь не всё в порядке, — прошептала Агата.
Кошка замурлыкала — тихо, как будто соглашаясь.
А в доме наверху хлопнула дверь. Валентина Петровна ходила по комнатам, переставляла мебель. Как будто вычерчивала на этом пространстве новые границы — свои.
Агата не знала, что тогда, в ту ночь, кошка станет её единственным свидетелем.
Потому что именно с этого момента всё пошло под откос — медленно, тихо, но неотвратимо.
— Ты не понимаешь, Федя, — голос Агаты дрожал, но она старалась держаться. — Она не просто отдыхает там, она живёт. Как у себя.
— Ну и пусть живёт, — устало ответил он, снимая пиджак. — Ей там спокойно, сердце перестало шалить. Что тебе жалко?
— Мне жалко себя, — тихо сказала Агата, — и дом жалко. Он перестал быть моим.
Федя замер. Впервые он услышал в её голосе усталость, как будто кто-то выжёг всё тепло. Но промолчал.
С тех пор Агата больше туда не ездила.
Неделями дом жил своей чужой жизнью — с Валентиной Петровной, её сестрой Людмилой, соседками, которые стали захаживать «на чай». Иногда Федя туда наведывался, и возвращался странным — пахнущим костром, усталым, рассеянным.
— Мама хорошо устроилась, — говорил он. — Сад ухожен, всё сияет. Ты бы гордилась.
Она не отвечала. Потому что знала: в этом сиянии — не её руки.
Однажды, просматривая банковские уведомления, Агата заметила странный перевод.
— «Счёт за коммунальные услуги — дом в посёлке «Лесной» — получатель: Валентина Петровна Г.»
Она перечитала дважды. Её имя там не значилось.
Дом уже записывали на другое имя.
На следующее утро она поехала туда. Без предупреждения. Без звонка.
Дорога была знакомой, но какой-то иной — будто лес насторожился, а деревья смотрели вслед.
Когда Агата подъехала к воротам, её встретил новый замок.
Она постучала. Из дома вышла Людмила, в халате, с сигаретой в руке.
— А, это ты, — сказала она, стряхивая пепел. — Агата, да?
— Где Валентина Петровна?
— На рынке. А тебе чего?
— Мне нужно попасть в дом.
Людмила усмехнулась:
— В наш дом?
— В мой.
— Дорогуша, — хмыкнула Людмила, — с документами теперь всё иначе. Валентина сказала, вы с Федей решили оформить всё на неё. Чтобы не бегать с бумажками.
— Что?
— Вот так. Всё честно.
Агата почувствовала, как ноги предательски подгибаются. Она достала телефон, позвонила Феде.
— Что значит, дом оформлен на твою мать?!
— Агата, не кричи, — голос Феди дрожал. — Это временно. Мама взяла кредит, хотела помочь с ремонтом, банк потребовал залог…
— Залог? Мой дом?!
— Не начинай… я потом всё объясню.
— Потом — когда? Когда она продаст его?!
В трубке щёлкнуло. Он повесил.
Агата стояла у ворот и чувствовала, как воздух густеет, становится вязким. Людмила, словно кошка, наблюдала за ней, затушив окурок о калитку.
— Ты зря приехала, девочка, — сказала она. — Валентина сказала, что тебе нельзя. Тебе покой нужен.
— Мне — покой? — Агата усмехнулась. — А вы, значит, устроились тут как у Христа за пазухой.
— Мы родня.
— Нет. Вы — захватчицы.
Людмила прищурилась, но не ответила.
Агата села в машину и поехала обратно. Она не плакала. Просто внутри всё как будто замёрзло.
Через неделю ей позвонил сосед — старик с дрожащим голосом.
— Девушка, я вот не знаю, говорить ли… но у вас в доме беда. Там люди чужие ходят, мебель выносят.
Агата побелела.
Она помчалась туда. На этот раз ворота были настежь. Внутри — грузовик, мужчины выносят коробки.
На веранде стояла Валентина Петровна в меховой накидке и с папкой бумаг.
— Что здесь происходит?! — Агата выбежала из машины.
— Продаю, — спокойно сказала та. — У нас долги, Агаточка. Банк требует. Дом всё равно большой, тебе не нужен.
— Это МОЙ дом! — крикнула она.
— Был, — ровно ответила Валентина Петровна. — Пока ты не решила, что семья — это бумажка.
— Вы сошли с ума! — Агата шагнула вперёд, но кто-то удержал её за руку. Сосед.
— Девушка, не надо. Они всё уже оформили.
Агата смотрела на бумаги, мелькавшие в руках Валентины Петровны. Там стояла подпись — её собственная.
— Откуда это?..
— Ты сама подписала, — сказала та, улыбаясь. — Помнишь? Вечером, после свадьбы, когда Федя просил тебя расписаться в бумагах для «налоговой льготы»? Вот оно.
Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она поехала к нотариусу. Документы были настоящие. Подпись — её. Всё чисто, юридически безупречно.
Ночью она не спала. В голове звучали фразы Валентины Петровны:
«Мы семья».
«Мне опыт подсказывает».
«Дом теперь наш».
Наутро она собрала вещи и ушла из квартиры. Без истерик. Без звонков.
Прошёл месяц.
Федя писал сообщения — короткие, извиняющиеся. Потом перестал.
Говорили, что Валентина Петровна действительно продала дом. Деньги перевела куда-то на лечение, потом уехала к сестре в деревню.
Агата сняла крошечную квартиру в центре, с окнами на шумный проспект. Работала до поздней ночи, не думая, не вспоминая. Но по утрам всё равно просыпалась с запахом яблок — привидением того сада, которого больше нет.
Однажды вечером ей позвонил тот же сосед.
— Девушка, вы ведь хозяйка того дома?
— Была.
— Тогда приезжайте. Надо увидеть.
Дом стоял пустой, окна тёмные. В саду — заросли, яблони поломаны. Сосед сказал, что покупатели отказались — «что-то не то» с домом.
— С тех пор, как уехала та женщина, — сказал он, — ночью свет горит. И кошка эта, ваша, всё сидит на крыльце, не уходит. Как будто ждёт.
Агата подошла ближе. Кошка и правда сидела, та самая — худая, с вырванным ухом. При виде Агаты она поднялась, потёрлась о её ноги и тихо замурлыкала.
Агата стояла и смотрела на дом.
Крыша чуть покосилась, ставни облезли.
Но где-то внутри всё ещё пахло яблоками. И надеждой, как раньше.
Она подошла к двери. Рука дрогнула на ручке.
Замок оказался сломан — будто кто-то уже пытался войти.
Внутри — тишина. Лестница скрипнула, как живое существо.
На столе — старая кружка с засохшим чаем. И фотография: она, Федя, Валентина Петровна. Свадьба. Все улыбаются.
Снизу послышался шорох. Агата обернулась — и увидела женщину.
Старую, седую, но знакомую до боли. Валентина Петровна.
— Вы... — прошептала Агата.
— Я вернулась, — сказала та. Голос был чужой, без сил. — Тут теперь тишина. Я хотела пожить ещё немного... Дом не отпускает.
Агата не ответила. Она просто смотрела на женщину, у которой отняли совесть, и на дом, у которого отняли покой.
Кошка тихо проскользнула между ними и улеглась у ног Агаты.
— Уезжайте, Валентина Петровна, — сказала она наконец. — Дом всё равно не ваш.
— И не твой, — устало усмехнулась та. — Он сам по себе.
Она вышла.
Дверь хлопнула — и в доме стало легче дышать.
Через неделю Агата подала документы в суд.
Через месяц — выиграла дело. Дом вернулся к ней.
Но она туда больше не поехала.
Иногда, поздними вечерами, ей снилось: она идёт по саду, а из тумана выходит Валентина Петровна, улыбается и шепчет:
— Всё равно он мой.
Агата просыпается, открывает глаза — и долго не может понять, где она: в новой квартире или в старом доме, где пахнет яблоками и предательством.
И только кошка снова приходит по ночам, садится на подоконник и смотрит на неё — будто знает, что этот дом никогда уже не станет ничьим.