Обычно цикл произведений Клайва С. Льюиса о Нарнии считают своего рода религиозной проповедью, замаскированной под фэнтези. Спору нет, все христианские аллюзии здесь прочитываются очень легко, они лежат на поверхности, и никто их и не думал прятать. Уже сама центральная фигура «Хроник» — лев Аслан — вызывает однозначные ассоциации с Иисусом Христом. Однако достаточно ли такой трактовки? Нет ли в этом объёмном сочинении какого-либо иного, более глубинного, философского пласта? Есть, и его Льюис тоже не особо скрывает. Однако обо всём по порядку.
Сюжет «Хроник Нарнии» довольно прост: из романа в роман дети попадают из Англии в некую сказочную страну Нарнию, где с ними происходят разные приключения, а затем они возвращаются домой. Речь идёт не об одних и тех же детях, есть целая группа детей, каждый из которых по нескольку раз попадает в Нарнию, а потом лишается такой возможности. При этом время в Нарнии течёт не так, как в Англии, там можно прожить до самой старости, а затем вернуться в ту же минуту, в которую исчез из нашего мира, оставшись столь же молодым. То есть Нарния — это не спрятанное место внутри нашего мира, а иной, параллельный мир со своим ходом времени и своими особенностями пространства (например, этот мир, судя по всему, плоский, ибо в нём есть «край света»). В романе «Племянник чародея», написанном пятым по счёту, но по хронологии событий поставленном первым, описано, как Нарния создавалась Асланом, а в седьмом романе — «Последняя битва» — описано, как Нарния была тем же Асланом уничтожена. Из этого следует, что она не существует от века, у неё, как и у нашего мира, есть начало и конец. И создавалась она, кстати говоря, не словом, как наш мир, а звуком.
Однако сразу же за концом Нарнии Асланом была создана новая Нарния, а старая, как выяснилось, была не настоящая, причём уже исходя из факта её рукотворности. Персонажу по имени Дигори, присутствовавшему при создании старой Нарнии, и вместе со всеми остальными персонажами ставшему свидетелем перехода в новую Нарнию, автор доверил выразить одну из ключевых мыслей об устройстве описанной в «Хрониках» реальности. «Та Нарния имела начало и конец, была лишь тенью, лишь оттиском настоящей Нарнии, этой, вечной. Ведь и наш мир — Англия и всё остальное — тоже тень или оттиск чего-то в настоящем мире» — говорит Дигори. Поэтому по гибнущему миру не стоит грустить: всё, что этого достойно, переходит через дверь в «настоящую» Нарнию и продолжает там своё бытование, и в первую очередь это, конечно, касается не вещей, а людей и прочих разумных существ. Вещи же в новой Нарнии перешедших сквозь дверь встречают почти такими же, но при этом и несколько иными, «ведь настоящая вещь отличается от своей тени, как жизнь — от сна». Итак, новая Нарния оказалась более совершенной: «Каждый камень, цветок или кустик травы казался как-то значительнее».
Уже в этом моменте проницательный читатель должен догадаться, в сторону какой философии дует ветер. Но Льюис решил не полагаться на проницательность читателей, тем более что большинство из них составляют дети, и устами того же Дигори сказал всё прямо: «Всё это есть у Платона, всё у Платона... Боже мой, чему их только учат в этих школах!» Итак, перед нами — не просто христианская притча, а художественное выражение платонизма. Вернее, христианского платонизма. Именно для Платона характерен образ тени при описании объектов чувственного мира: всё зримое есть тень на стене, но каждый любитель мудрости не должен удовлетворяться лицезрением теней, он должен доискиваться того, что эту тень отбрасывает.
Соответственно, в основании «Хроник Нарнии» Льюиса лежит идея, что любой сотворённый мир, будь то Нарния или наша Земля, есть своего рода несовершенная проекция более совершенного мира, сотворённая по воле Творца и его же волей уничтожаемая, когда изжила себя. Но никто не может дать гарантии, что эта более совершенная Нарния, куда вступили герои в конце «Хроник», и есть тот самый изначальный, предельно совершенный мир, который Платон считал миром чистых идей, ведь у совершенства есть ступени, и на каждой ступени совершенства может быть свой мир, служащий проекцией чего-то ещё более совершенного.
Как же человек может всходить по этой лестнице совершенства? Естественно, следуя за Богом. Поэтому Аслан говорит, что «дорога в мою страну существует в каждом из миров». И когда один из героев, Эдмунд, спрашивает его, будет ли он присутствовать вместе с ними в новой Нарнии, Аслан отвечает: «Да, но под другим именем, так что вам придётся научиться меня узнавать. Потому вы и попали в Нарнию, чтобы узнавать меня всюду». То есть лев Аслан старой Нарнии тоже есть всего лишь тень какого-то совершенного существа, проекция его всемогущества, выполненная в форме, уместной для того мира, но неуместной для нового. Так как в Нарнии жили говорящие животные, Бог мог спроецировать себя в животное, а вот на Землю он обязан был явиться человеком, иначе Его никто был не признал и не пошёл за ним.
Но все эти формы — только пляшущие тени божественного совершенства, и каким явит себя Творец в более совершенном мире, никому неизвестно, но, похоже, весь смысл проживания своей жизни в мире теней состоит только в том, чтобы научиться узнавать его Творца. Без этого в новый мир не перейти, ведь и в сказке Льюиса те, кто не пошёл за Асланом, остались в старой Нарнии и, видимо, погибли. А вот все герои «Хроник», прошедшие в ней хорошую школу жизни, знали, за кем идти и кому верить, и в последнем романе, вдруг снова оказавшись в Нарнии, прошли сквозь «дверь». И больше они уже в Англию не вернутся, как объяснил им Аслан, ведь их вырвали оттуда в момент, когда с поездом, на котором они ехали вместе с родными, начало происходить что-то странное. «Ваши родители и вы сами мертвы, как называют это в стране теней». А в мире предельного совершенства смерти нет.