Рубиновый венец 161 Начало
Вольдемар Львович, чувствуя общее напряжение, решил перевести разговор в более простое русло. Он говорил спокойно, без официоза, иногда даже с лёгкой улыбкой. Он умел располагать к себе, особенно когда хотел, чтобы собеседники открылись. Сейчас он именно этого и добивался — ему было важно понять, кто эти двое, как живут, чем дышат, и что скрывается за их судьбой.
— У вас уютно, — сказал он, оглядывая комнату. — Чувствуется хозяйская рука.
Дарья чуть заметно улыбнулась, но ничего не ответила. Алексей, стараясь поддерживать разговор, начал рассказывать о доме.
— А давно вы обосновались здесь? — спросил гость после паузы.
— Совсем недавно. Как только я вернулся из заграницы, — ответил Алексей. — Дом снимаем, место тихое, нам нравится.
Дарья молчала, только поправила складку на скатерти. Вольдемар заметил её движение, и почему-то ему стало жалко её — хрупкая, будто потерянная, но сдержанная.
Постепенно разговор становился легче. Вольдемар Львович спросил про учёбу. Алексей говорил уже свободнее, вспоминал университет, рассказывал забавные случаи. Дарья слушала и иногда вставляла короткие фразы.
Вольдемар почувствовал, что лед между ними начал таять. Он задавал простые вопросы — о сыне, о доме, о том, как им живётся в столице. Ему хотелось слушать Дарью — в её голосе было что-то живое, чистое, настоящее.
Теперь она смотрела на гостя уже без страха, отвечала спокойно, даже с улыбкой. Ей начинало казаться, что он не богатый вельможа, а просто человек, которому можно доверять.
Вольдемар, наблюдая за ней, всё сильнее убеждался: перед ним действительно дочь Марии. Манера говорить, лёгкое смущение, взгляд — всё напоминало ту, другую, давно ушедшую женщину.
Вольдемар Львович говорил спокойно, неторопливо, будто просто беседовал о житейском. Он умел держать разговор так, чтобы никто не догадался, что за внешней непринуждённостью скрывается интерес.
Он спросил о Павлуше. Дарья сразу ожила, глаза у неё засияли. О сыне она могла рассказывать долго и без стеснения — о том, как он смеётся, как узнаёт отца, как любит гулять и совсем не любит одеваться. В её голосе было столько тепла, что Вольдемар слушал, не перебивая, только изредка кивая.
— Хороший у вас мальчик, — тихо сказал он, когда Дарья умолкла.
Дарья улыбнулась — коротко, застенчиво. Её руки всё ещё слегка дрожали, но голос звучал увереннее.
Он перевёл разговор на другое, как бы невзначай — рассказал о своём детстве, о старом доме в губернии, о том, как мало он видел отца и как сильно любил мать. Дарья слушала с интересом, но молчала.
— А вы? — спросил он после короткой паузы. — Что помните из своего детства?
Дарья смутилась, опустила глаза.
— Почти ничего… — произнесла она. — Всё, как в тумане. Помню матушку — смутно, она была добрая. Всё время улыбалась. Для меня она осталась светлым пятном.
Она говорила тихо, будто боялась спугнуть это воспоминание. Вольдемар слушал, и сердце его сжималось — так же говорила Мария, тем же голосом, теми же интонациями.
— А кто вас потом воспитывал? — осторожно спросил он.
— Когда родителей не стало, я немного жила с бабушкой и дедушкой Сусловыми. — Дарья немного подумала и добавила: — Илья Кузьмич и Елизавета Кирилловна. После смерти сына… моего отца…, они не смогли оставаться в своем имении. Переехали под Петербург, к своему второму сыну, Сергею. Он купил для них соседнее имение.
— Сергею Ильичу Суслову? — уточнил Вольдемар.
— Да. У него была семья, он встретил нас. Я тогда была совсем небольшая. Лет семь.
Дарья на мгновение замолчала, словно что-то вспомнила.
— Бабушка почти ничего не говорила о матушке… — продолжила она. – Только Фекла рассказывала, моя няня. Она хорошо знала матушку, служила ей.
Вольдемар не сразу ответил. Он отвёл взгляд, чтобы Дарья не заметила, как сильно его тронули её слова.
— Ваша матушка была редкой души человек, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Таких женщин я больше не встречал.
Дарья удивлённо подняла на него глаза, но ничего не спросила. Она чувствовала, что в его словах — не просто вежливость, а что-то личное, очень личное.
Быстро справившись со своими эмоциями, Вольдемар Львович продолжил беседу.
— Значит, вы жили под Петербургом, недалеко от столицы? — спросил Вольдемар Львович как бы между делом, глядя на Дарью поверх чашки чая.
— Да, — ответила она негромко. — Там было небольшое имение.
- Бабушка и дедушка заботились о вас. Наверное, без родителей было сложно?
Дарья сжалась. Она не ожидала этого вопроса. Отвела взгляд, пальцами погладила край скатерти.
— Да, — наконец ответила она. — Очень сложно…
Голос её стал неуверенным, и Вольдемар почувствовал, что натолкнулся на больное.
— Понимаю, — сказал он мягко, будто стараясь сгладить неловкость. — Вы очень искренни. И в то же время в вас чувствуется порода.
Дарья кивнула, но не подняла глаз. Алексей заметил напряжение жены. Дарья не хотела раскрывать чужому человеку своих злоключений. Он быстро нашелся и перевел разговор на другую тему.
- Дарья много читает, - поспешно сказал он.
Дарья подняла голову и натянуто улыбнулась.
— Да, — коротко ответила она. — Люблю читать.
— А какие книги предпочитаете? — спросил Вольдемар уже нарочно мягче, стараясь вернуть её к разговору.
— Разные. Больше всего люблю стихи.
Он кивнул, чувствуя, как что-то невидимое встало между ними — словно невысказанная тайна.
- Отлично. Не сомневаюсь, что у вас хороший вкус.
Она молча кивнула головой, глаза оставались грустными.
Некоторое время все молчали. Тиканье часов стало вдруг отчётливым, почти навязчивым. Вольдемар чувствовал, что разговор иссяк, но внутри не отпускало чувство — будто за этой скромной, сдержанной речью скрывается целая история.
Он хотел спросить, что стало с её родными, с Сусловыми, где они теперь, но вовремя остановился. Дарья уже сидела, чуть ссутулившись, словно боялась нового вопроса. Алексей, заметив это, быстро предложил налить ещё чаю.
— Благодарю, — ответил Вольдемар, беря чашку. — Не стоит. И так всё прекрасно.
Он улыбнулся, стараясь вернуть лёгкость.
— Простите, если я был чересчур любопытен, — сказал он после короткой паузы. — Просто… иногда память тянет за собой, не спрашивая разрешения.
Дарья подняла глаза. В её взгляде мелькнула благодарность — тихая, почти детская.
— Всё хорошо, Вольдемар Львович, — сказала она. — Просто некоторые вещи лучше не вспоминать.
— Конечно, — ответил он так же тихо. — Я понимаю.
И, чувствуя, как в груди снова поднимается то давнее, непрошеное волнение, он отвёл взгляд — чтобы она не заметила, как сильно она напоминает ему ту, кого он когда-то потерял.
Вечер в городе выдался на редкость тёплым — таким, когда воздух ещё хранит дыхание дня, а город будто утихает после суеты. Вольдемар решил пройтись. Он шёл по тихой улице и не мог понять, что с ним происходит. Дом Мезенцевых остался позади, но впечатление от этого визита никак не отпускало. Всё было просто — скромная мебель, домашний уют, запах свежего хлеба, тихий голос Дарьи. Но именно в этой простоте было что-то трогающее, что-то, к чему он не привык.
Он чувствовал, что в этом доме живут по-настоящему: с заботой, с трудом, но и с теплом. Вольдемар понял, что Алексей Александрович, несмотря на свою молодость, держит на себе тяжесть, с которой не каждый справится. Деньги в этот дом не текли рекой, но было то, чего не купишь — уважение, нежность, какое-то внутреннее достоинство.
Дарья… при мысли о ней у него возникало волнение. Он чувствовал: она не всё сказала. Где-то в её рассказах была пауза, тишина, в которую он боялся заглянуть. Её глаза — ясные, но тревожные — словно таили в себе память, о которой она не могла говорить. Может быть потому, что больно. Может быть потому, что опасно.
Все последующие дни Вольдемар ловил себя на том, что снова и снова возвращается мыслями в тот небольшой дом. Он видел Дарью — то с ребёнком на руках, то за столом, склонившуюся над вышивкой. Вспоминал, как она слушала его, как старалась говорить спокойно, хотя внутри явно боролась с волнением.
Алексей же вызывал у него симпатию и уважение. Парень оказался толковым, честным, деловым. Работал быстро, не задавал лишних вопросов, и при этом умел мыслить. Вольдемар Львович отмечал про себя — из него выйдет толк. Но вместе с тем ему становилось немного жалко молодого человека. Было видно: жизнь его нелегка. И не только из-за службы — тревога сквозила где-то глубже.
Вольдемар, как бы между делом, иногда расспрашивал Алексея — о делах, о доме, о жене. Старался говорить без нажима, будто просто интересовался, как у них идут дела. Но всякий раз, когда разговор заходил о Дарье, Алексей отвечал коротко, и в голосе появлялось то же сдержанное волнение, что и у самой Дарьи.
— Жена у вас замечательная, — однажды сказал Вольдемар.
— Да, — ответил Алексей просто. — Мне с ней повезло.
И всё. Больше ни слова. После этого Вольдемар больше не спрашивал.
Но мысли не отпускали. Он всё чаще ловил себя на том, что ждёт момента, когда сможет снова увидеть Дарью. И пусть это звучало странно даже для него самого — он хотел услышать её голос. Тихий, чуть дрожащий, но удивительно искренний.
Дарья вошла в его жизнь неожиданно — как свет из окна в тёмной комнате. И теперь этот свет не гас.
Вольдемар Львович всё больше думал о ней. Её история не выходила из головы. Чем больше он вспоминал их разговор, тем сильнее чувствовал — она что-то не договаривает. Не потому что хочет обмануть, а просто не знает или боится вспоминать. Особенно, когда речь заходила о бабушке и дедушке. В её голосе тогда появлялась осторожность, а взгляд будто уходил куда-то в сторону.
Он решил разобраться сам, тихо и не привлекая внимания. Не хотелось тревожить Дарью, да и нарушать границы семьи было бы бестактно.
Имена Сусловых он запомнил хорошо. Сергей Ильич, дядя Дарьи жил в имении в окрестностях столицы. Его родители, дед и бабушка Дарьи, где то по соседству.
«Что же это за люди? — думал Вольдемар. — Живы ли они вообще? И почему Дарья ничего не говорит о них?»