Глава 15: Грань
Утро началось с тревожного объявления. Сулейман, разламывая лепешку, сказал: «Сегодня мы с Зариной уезжаем в село. К сестре. На два дня. У вас будет время побыть наедине».
Аюб, до этого вяло ковырявший ложкой в тарелке, замер. Хеда почувствовала, как по ее спине побежали ледяные мурашки. Два дня. Полные, безраздельные. Наедине с ним. Без свидетелей, без даже призрачной возможности вмешательства.
«Отлично! — фальшиво-бодро воскликнул Аюб. — Мы с Хедой как раз... фильмов насмотримся». Он бросил на нее быстрый взгляд, и в его глазах читался не романтический настрой, а лихорадочный, хищный азарт. Он видел в этих двух днях не возможность сближения, а открывшееся окно для бесконтрольного падения.
Когда машина родителей скрылась за поворотом, в доме воцарилась гнетущая, звенящая тишина. Аюб сразу же исчез в своей комнате, притворив за собой дверь. Хеда, стоя внизу, слышала его взволнованный, сдавленный шепот в телефонной трубке. Он что-то планировал.
Через час он вылетел из комнаты возбужденный, с горящими глазами. «Слушай, ко мне сейчас друзья заедут. Несколько человек. Накрой, пожалуйста, на стол в гостиной. Нормально так, чтоб не стыдно было».
«Хорошо», — ровно ответила Хеда, не выражая ни удивления, ни протеста. Она вышла на кухню и начала резать овощи. Ее руки двигались автоматически, словно принадлежали не ей. Она была просто механизмом, выполняющим команду.
Вечером пришли трое. Магомеда среди них не было. Они были шумными, громкими, их движения резкими. Аюб играл роль радушного хозяина, но по его нервному смеху и бегающему взгляду было видно — он ждал другого. Они ели, хвалили еду, бросали на Хеду оценивающие, неприкрытые взгляды.
Один из них, тощий, с лихорадочным блеском в глазах, присвистнул: «Аюб, а жена у тебя — тихая. Красивая, но тихая. Как мышка».
Аюб засмеялся, но смех его был нервным, натянутым. «Зато послушная. Не то что ваши».
Хеда чувствовала себя экспонатом на аукционе. Вещью, которую выставили на всеобщее обозрение. Она молча собрала пустые тарелки и ушла на кухню, оставив их за своим обсуждением.
Она мыла посуду, и сквозь шум воды до нее доносились приглушенные голоса из гостиной. Потом голоса стихли, и она услышала щелчок замка. Тишина за дверью стала зловещей. Она вытерла руки и вышла в коридор. Дверь в гостиную была закрыта. Из-за нее доносилась приглушенная, монотонная музыка и странные звуки: то сдавленный смешок, то резкий кашель, то бессвязное бормотание.
Она все понимала. Никаких иллюзий у нее не оставалось.
Она подошла к двери и замерла, прислушиваясь. Вдруг музыка стихла. И сквозь дребезжащий в такт музыке пол она услышала голос Аюба, неожиданно ясный и пропитанный злобой: «...да она ничего не сделает. Она тряпка. Ее папаша сказал ей сидеть смирно, вот она и сидит. Боится, стерва...»
Хеда отпрянула от двери, словно от прикосновения раскаленного металла. Она бросилась наверх, в свою комнату, и, захлопнув дверь, повернула ключ. Она стояла, прислонившись спиной к дереву, и вся дрожала мелкой, частой дрожью. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь чистой, концентрированной, леденящей ярости. Накопившейся за месяцы унижений, страха и безысходности.
Они думали, что она тряпка. Что она сломлена и смирилась. Они не понимали, что от страха до ненависти — один шаг. И этот шаг она сделала, стоя у той двери. Она перешла грань. И по ту сторону страха осталась только она. И ее железная решимость выжить любой ценой.
Глава 16: Последняя капля
Она сидела на кровати в темноте, когда услышала, как они поднимаются по лестнице. Их шаги были неуверенными, голоса — громкими и невнятными. Они остановились у ее двери.
«Хеда! Открывай! — застучал Аюб кулаком в дверь. — Мои друзья хотят с тобой познакомиться поближе!»
Холодный ужас, острый и знакомый, на мгновение сковал ее. Она прижалась к стене, словно пытаясь провалиться сквозь нее.
«Я сплю! Уходи!» — крикнула она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо.
«Открывай, кому сказал! — он начал бить в дверь с новой силой, и дерево затрещало. — Это мой дом!»
Чей-то другой голос, более трезвый, попытался его урезонить: «Оставь ее, Аюб, пошли...»
«Нет! — взревел он в ответ. — Она моя жена! Я хочу ее показать!»
Хеда оглянулась вокруг в поисках чего угодно, что могло бы стать оружием. Ее взгляд упал на тяжелую хрустальную пепельницу на туалетном столике. Она схватила ее. Тяжелый, холодный хрусталь плотно лег в ее ладонь.
Но тут удары прекратились. Послышались уговоры, потом — удаляющиеся шаги. Они ушли в комнату Аюба. Дверь там тоже захлопнулась.
Хеда медленно выдохнула. Ее тело обмякло. Она опустилась на пол, все еще сжимая в руке пепельницу. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях.
Но прошло несколько минут, и из-за стены донеслись новые звуки. Уже не крики, а тихие, душераздирающие, животные стоны. Потом — рыдания. Это плакал Аюб. Его друзья сначала пытались его успокоить, потом их голоса стали злыми, раздраженными. Послышался звук драки, падения тела, звон разбитого стекла.
Хеда сидела на полу в своей комнате и слушала, как по ту сторону стены ее муж разваливается на куски. Это было одновременно жутко и... буднично. Финал был предрешен, и он наступал с оглушительным грохотом.
Утром она вышла из комнаты. В коридоре валялись осколки разбитой вазы. Дверь в комнату Аюба была распахнута настежь. Оттуда тянуло кислым запахом перегара, рвоты и пота. Комната выглядела как после погрома.
Аюб сидел на краю кровати, сгорбившись. Он выглядел на все шестьдесят. Его руки мелко и беспрестанно тряслись. Когда он поднял на нее глаза, они были пустыми, как выгоревшие угли.
«Уходи, — прохрипел он. — Убирайся к черту».
Хеда молча смотрела на него.
«УБИРАЙСЯ! — закричал он внезапно, и его голос сорвался на визг. — ТЫ ВИДИШЬ, ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ? Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЭТО ВИДЕЛА!»
Он схватил с полки первую попавшуюся книгу и швырнул в нее. Книга пролетела мимо и с глухим стуком ударилась о стену.
Хеда не пошелохнулась. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ни страха, ни ненависти, ни даже жалости. Только усталое, безразличное спокойствие. Чаша ее терпения переполнилась, испарилась, и на дне не осталось ничего.
«Хорошо, — сказала она тихо, но так отчетливо, что слово прозвучало громче его крика. — Я уйду».
Она развернулась и спустилась вниз. Она не взяла ни сумку, ни телефон. Она просто накинула первое попавшееся под руку пальто поверх домашнего платья и вышла из дома. Она не оглянулась ни разу.
Она шла по улице, не чувствуя под ногами асфальта. Куда? Она не знала. Единственное место, которое могло бы стать пристанищем — родительский дом — было для нее ловушкой, худшей, чем тот ад, который она покинула.
Она зашла в первый попавшийся двор и села на холодную железную качелю. Она смотрела на свои руки и вдруг поняла, что все еще сжимает в одной из них ту самую хрустальную пепельницу. Она так и не выпустила ее.
Она разжала пальцы. Пепельница с глухим стуком упала в грязный, подтаявший снег.
Она вышла из дома в тапочках на босу ногу. Без денег, без телефона, без плана. Но она была свободна. Впервые за много месяцев она могла дышать полной грудью, и воздух, хоть и холодный, был сладким. Она была готова умереть от холода на этой качели, но не была готова сделать еще один шаг назад, в тот ад. Потому что за спиной у нее больше не было дома. Была лишь бездна, в которую она едва не сорвалась.
Она сидела, не чувствуя холода, и смотрела, как мимо проезжают машины. Одна из них, темный внедорожник, замедлила ход, проехала мимо, развернулась и остановилась в нескольких метрах от нее. Дверь водителя открылась. На улицу вышел Магомед. Он стоял и смотрел на нее: на ее босые ноги в домашних тапочках, на накинутое на плечи пальто, на лихорадочный блеск в ее глазах. На его лице не было удивления. Было странное, понимающее выражение.
«Хеда? — произнес он, и его голос прозвучал на удивление мягко. — Ты куда это собралась в таком виде? Тебе помочь?»