Осенний день выдался на удивление тёплым. Солнце, словно сквозь тонкую вуаль, заливало спортивную площадку золотистым цветом. Его лучи, пробиваясь через кроны обнажившихся деревьев, рисовали на асфальте узор из света и тени. Ветер лениво гонял по площадке опавшие листья — они кружились в воздухе, будто пёстрые бабочки, прежде чем опуститься на серую землю.
Даша заметила Влада ещё издали. Он стоял у спортивной площадки, прислонившись к шершавой, облупленной стене старого школьного здания. Одна нога выставлена вперёд, в руках — телефон, взгляд устремлён в экран. Вся его поза выражала расслабленное ожидание.
Сердце Даши сжалось. Казалось, время замедлило свой бег, а мир вокруг превратился в размытый, бесцветный фон. Собрав всю свою волю в кулак, она отправилась вперёд.
Каждый шаг давался с трудом. Ноги казались ватными, непослушными, словно принадлежали кому-то другому. В горле пересохло так сильно, будто она наглоталась пыли с этой самой площадки. Кровь стучала в висках, заглушая все прочие звуки.
Она подошла ближе — достаточно, чтобы услышать тихое шуршание пальцев по экрану телефона, который листал Влад, и едва уловимый свист ветра в ветвях.
— Влад, нам нужно поговорить. Серьёзно, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он медленно, с театральным вздохом, поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни прежней теплоты, ни любопытства — только скучающее, измождённое терпение, которое резало больнее, чем открытая злоба.
— Опять? Даш, я занят. Вечером, ладно?
— Нет, не вечером! Сейчас! — её голос дрогнул, сдавленный подступающей к горлу паникой. Она сглотнула горький комок, пытаясь взять себя в руки.
Даша оглянулась по сторонам. Площадка была пустынна. Только ветер гонял одинокие жёлтые листья клёна, и где-то вдалеке слышался отдалённый лай собак.
Собрав остатки решимости, она выпалила:
— Я, кажется… Я беременна.
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные. Она выдохнула их, будто вытолкнула из себя кусок собственной души. Мир не рухнул. Не раздался гром, не сверкнула молния. Всё просто замерло — остановилось в своей вращающейся бессмысленности.
Замерла и Даша, застыв на месте, с отчаянно бьющимся сердцем.
Замер и Влад. Он уставился на неё с таким окаменевшим выражением лица, будто она произнесла что-то на неизвестном, диком языке, лишённом всякого смысла. Его глаза расширились, телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал вниз.
Лицо Влада, ещё недавно такое красивое, начало меняться. Сначала на нём отразилось простое, почти комичное недоумение. Будто она сказала какую-то нелепую, смешную шутку. Но это выражение быстро, словно тень от бегущей тучи, сменилось гримасой брезгливости и неприкрытого страха.
Его глаза снова и снова метались по сторонам — проверяли, не подслушивает ли кто. Будто сама тема разговора была чем-то постыдным, грязным.
— Ты чего несёшь? — прошипел он, сжимая челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки, — не надо из меня дурака валять!
Даша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце колотилось в груди, готовое выскочить от напряжения. Собрав остатки сил, она вцепилась в рукав его куртки:
— Я не валяю! — воскликнула она, с трудом сдерживая слёзы. — Месячных нет, меня тошнит… Я всё проверила!
Его реакция была мгновенной. Влад резко, с отвращением дёрнул руку, будто её прикосновение было опаснее яда.
— Молчи! — его шёпот хлестнул её, как удар плётью. — Это твои проблемы. Поняла? Твои и твоей бабки-знахарки! Разбирайтесь сами со своими травками и приворотами.
Слова вонзались в неё, как острые осколки. От боли перехватило дыхание — казалось, он воткнул в живот лезвие и провернул его. Воздух с хрипом вырвался из лёгких.
— Как… «твои проблемы»? — прошептала она, цепляясь за реальность из последних сил. Мир вокруг кружился, расплывался, превращаясь в размытое пятно. — Это же наш ребёнок…
Влад фыркнул. Этот короткий, резкий звук был полон такого ледяного, всеотрицающего презрения, что Даша инстинктивно отшатнулась.
— Наш? Ты о чём? — его голос стал ледяным, равнодушным. — Это просто… биология, Дашка. Ошибка. Случайность.
Он сделал шаг назад, словно она была заразной. Ветер трепал его волосы, а взгляд оставался пустым и чужим.
— Ты что, правда думала, мы будем этого залётного ребёнка растить? В этом дырявом посёлке? Ты с дуба рухнула?
Каждое его слово било наотмашь, раз за разом разрушая то, что было между ними. Даша почувствовала, как внутри что-то надломилось — тихо, но окончательно.
Её руки безвольно опустились. Ветер трепал её волосы.
Теперь ветер пробирал до костей, пронизывая насквозь тонкую куртку. Багряные и золотые листья сильнее закружились в воздухе, пытаясь заслонить от неё этого человека. Он говорил — и каждое слово, каждое движение ранило её сильнее любого удара. Колючие, режущие осколки фраз сыпались на неё, как град, разбивая вдребезги всё, во что она так свято верила.
Она слушала, не в силах оторвать от него взгляд. Не хотела, не желала, не могла поверить своим ушам. Где тот Влад, который шептал ей о «коконе» и общем будущем? О ярком городе, о квартире с видом на лес.. Где тот человек, чьи прикосновения ещё недавно заставляли её сердце биться чаще?
Перед ней стоял жестокий незнакомец с плоскими, пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Его лицо, прежде такое любимое, теперь казалось маской — холодной, бездушной, чужой.
— Но ты же говорил… про город… про квартиру… — прошептала она, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Это было не упрёком — лишь слабой, последней попыткой ухватиться за призрак того, что было, за дымку былых обещаний.
— В сказках, Даша! В сказках я говорил! — он повысил голос, и его уже было не остановить. Словно прорвало плотину, и хлынула наружу грязная, мутная вода его истинных мыслей. — Чтобы было весело! А ты, видимо, всерьёз всё восприняла? Ну извини, я не готов из-за твоей глупости свою жизнь на помойке похоронить!
Его взгляд пронзал её насквозь, глаза прежде казавшиеся совершенством, вдруг стали уродливыми в этой гримасе отвращения.
— И вообще, — он бросил это через плечо, уже отворачиваясь, делая первый шаг прочь от неё, от их общего прошлого, — кто сказал, что это мой? Говорят, ты со всем посёлком таскалась, а теперь виноватого ищешь?
Он ушёл.
Быстро, не оглядываясь.
Его силуэт растворился в косых лучах солнца, словно его никогда и не было. А Даша осталась стоять, не в силах пошевелиться, парализованная тишиной, что обрушилась вслед за его словами.
Ветер трепал её волосы, бросал в лицо опавшие листья, но она ничего не чувствовала. Слезы просто не приходили — их вытеснила всепоглощающая пустота, чёрная и бездонная.
Она просто стояла, вжимаясь в стену, и пыталась осознать, перемолоть в себе, все что сейчас произошло.
Тот хрустальный, прекрасный мир, в котором она жила все эти месяцы, рассыпался в пыль, не оставив после себя ничего, кроме горького пепла.
Звуки посёлка доносились до неё словно сквозь вату: мычание коров, чей-то смех вдалеке, шуршание листьев под ногами редких прохожих. Но всё это было где-то там, за непроницаемой стеной её боли.
Внутри что-то надломилось с тихим, почти неслышным щелчком. Будто хрупкая конструкция, возводимая по кирпичику все эти месяцы, рухнула, погребая под обломками все мечты, все надежды, каждую частицу её души, отданную этому человеку.
Она ощущала себя пустой оболочкой, куклой с выдранными нитями. Сердце, ещё недавно полное любви и планов на будущее, превратилось в холодный камень.
И осталась только она — одна, посреди опавших листьев и разбитых обещаний. С тихим, бездонным ужасом, который теперь пустил корни глубоко внутри, став её спутником.
Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая мир в прощальные багряные тона. А она всё стояла, застыв изваянием, пока первые сумерки не окутали её своим милосердным покровом.
В этот миг она поняла: ничто уже не будет как прежде.
Ничего.
И эта истина, горькая, как полынь, стала первым шагом к её новому, ещё неведомому будущему.