Инструкция по сборке счастья из обломков
Романов впервые наблюдал за Марьей во время киносъёмок и потому испытывал лёгкий когнитивный диссонанс, сравнимый разве что с видением белого медведя в пустыне Сахара.
Роды на камеру
Привычная Марья, которую он знал наизусть, испарилась. Вместо неё по площадке носился энергетический смерч в образе женщины, напрочь забывшей, кто она, а главное – кто он. Государыня по самую макушку нырнула в иную реальность, которую сама же и выдумала с усердием заправского демиурга, и теперь затаскивала в неё всех подряд, кого собрала на съёмочной площадке, как воронка в аномальной зоне.
Это было не просто лоскутное одеяло из эпизодов. Это был экзистенциальный баттл-рогалик, который снимали без репетиций и дублей, на оголённом нерве и приправах из адреналина и священного ужаса.
Перед тем, как ассистентка щёлкала хлопушкой, Марья доходчиво объясняла артистам смысл фрагмента. Хотя понятие “объясняла” тут не катило.
Она – внедряла. Коротко, внятно и с таким мерцанием в глазах, что казалось, заглядывала не в душу, а в исходный код психики лицедея. И актёры, затянутые в этот огненный вихрь её видения, отыгрывали так, словно у них отключали все внутренние тормоза: неуверенность, сомнения и инстинкт самосохранения. А потом на просмотре и обсуждении кадров чесали затылки и бормотали: «И это сделал я? Не может быть... Ну тогда я, выходит, гений».
Святослав Владимирович сначала чувствовал себя так, будто его, главного бенефициара всей этой круговерти, внезапно перевели в категорию «реквизит: статист у шкафа». Марья в упор его не замечала. Потом до него дошло: она сейчас не жена и не муза. Она – демиург, скульптор, художник и прораб от искусства, погружённый в свою новую реальность, созданную её воображением, с той же самоотдачей, с какой крот роет тоннель в альтернативную вселенную.
Она бегала по площадке, как стихийное явление. Кричала, шипела, ругалась, извергая мотивирующие перлы такой образности, что робот-стенографист еле успевал их фиксировать. Натыкалась на предметы и людей. Первые она отшвыривала ногой, вторые сами от неё врассыпную шарахались, как вороны от внезапно заведённого автомобиля.
Её лицо было живой палитрой эмоциональных состояний: то красное с фиолетовыми пятнами творческого неистовства, то белое с алыми всплесками ярости, то серое от страха, что видение образа ускользнёт, как последний вареник с тарелки.
Это были самые настоящие… творческие роды, с потугами, криками и полным отсутствием эпидуральной анестезии для окружающих. Но, в отличие от обычных родов, здесь вместо акушера был осветитель, а взамен малыша на выходе неспешно вырисовывался шедевр.
Кино, на диво всем, снималось с тем же качеством и так же ходко, как растёт гриб после дождя. На большой экран выводили каждый эпизод, и все участники волшебного процесса, затаив дыхание, искали в нём помарку, как ищут соринку в глазу. И, как ни старались – не находили. Все кадры дышали, жили и были до неприличия красивыми, словно их не снимали, а вынашивали.
Романов, глядя на всё это, лишь улыбался, понимая, что стал свидетелем не рабочего процесса, а настоящего чуда. Оно, чудо, любило его жену и носило её на руках и при этом запросто могло отшвырнуть ногой штатив.
Заводной энтузиазм
Для массовой сцены всемирного покаяния Марья использовала проверенный метод: телепатический месседж, подкреплённый гастрономическим стимулом. Она мысленно обратилась к жителям столицы, прилегающих и дальних губерний, пообещав им незабываемые полчаса славы в кино и, что важнее, гречневую кашу с грибами и сметанным соусом – для восполнения потраченных на покаяние сил.
И, как когда-то, почти тысячу лет назад, всё население страны в едином порыве вывалилось из домов и собралось на всех мыслимых и немыслимых пятачках: во дворах, на площадях, в парках и скверах. Люди по команде замерли живыми скульптурами в позе «коленопреклонённая молитва».
А Марья Ивановна с Романовым и десятком кинооператоров на скоростной платформе промчалась над городами и весями, как метеорологический спутник, и зафиксировали для истории всенародный покаянный экстаз.
Таким макаром она заполучила огромное множество прекрасных кадров – от судорожно сжатых пальцев в крупном плане до грандиозных панорам сотен тысяч молитвенно обращённых к небу родных и прекрасных лиц. И всё это – в самых удачных ракурсах, освещении, композиции и цвете.
Тактильная предоплата для музыкального гения
Сева Арбенин отсмотрел материал для финала и написал музыку, от которой у всех присутствующих возникло стойкое ощущение, что их душа, только что парившая где-то под потолком, внезапно провалилась в пятки, а потом взмыла к небесам.
Это была фантастически красивая, эпичная и щемящая композиция, вызывавшая одновременно восторг и благоговейный ужас, от которого на голове шевелились волосы.
Но на сведении, когда смонтированный фильм сочетали с аудиотреком, Марья, обычно говорившая Севе только «браво!», впервые в жизни придралась к стыкам, велев сделать переходы не просто плавными, а «обоснованно плавными», чтобы одно действо перетекало в другое. Сева, привыкший к тому, что его гений льётся самотёком, провёл над звуковой дорожкой следующие сутки, как алхимик над философским камнем, и в итоге представил скорректированный результат без единого, с его точки зрения, изъяна.
Но Марья, прослушав результат, снова нахмурилась. Позвала Севу в “Берёзы”. Роботы накрыли столик в саду с идиллическим видом на пруд, где плавали лебеди.
Государыня вышла к гостю, приветливо улыбаясь.
Провела композитора по поместью и показала все новшества, словно пытаясь подготовить человека к пытке. Потом усадила за стол.
Арбенин выглядел как верный, но усталый побитый пёс, тем не менее готовый пострадать за не совершённые им шкоды.
– Севушка, что тебя терзает, радость моя? – участливо спросила государыня. – Ты сочинил мощный финал, буквально вывернулся наизнанку. Но мне нужна такая же пронзительность на протяжении всего фильма. И в зачине, и в кульминации, и в переходах. Давай думать, как это сделать.
– Я устал, – мрачно ответил всегда безотказный гений, глядя на ассорти изысканных салатов как на символ своей творческой агонии. – Иссяк. В душе пусто. Тишина.
Марья заливисто рассмеялась, словно он только что объявил, что вода – мокрая.
– Сев, ты чё? Музыка – это бездонный резервуар, а композиторы – это те, кто наловчились черпать из него. Твой источник по определению не может иссякнуть. Просто тебе надоел ковш, и ты его отставил в сторону. Взбунтовался. А пригоршнями делу не поможешь, звукоряды «проливаются» сквозь пальцы. Скажи мне, против чего бунтуешь?
Сева наморщил свой чистый, высокий лоб над миндалевидными глазами. Сделал паузу, сравнимую по напряжению с кульминацией его же симфонии, и тихо выдохнул:
– Хочу тебя поцеловать.
Она удивилась, но виду не подала. Вчувствовалась в его монашескую, лишённую внешних событий жизнь в скромном домике на набережной Истры, в его слёзы, мечты и мысли.
Тут же всплакнула. Сказала мягко:
– Севушка, если надо для дела, то – целуй! Я на всё готова ради искусства и твоего благополучия.
Он обошёл столик, свалив по пути салфетницу, встал перед ней на колени, притянул её голову к себе и приник мягкими, как у телёнка, губами к её губам. Поцелуй был краток, неловок и технически безнадёжен.
Марья осторожно освободилась и улыбнулась, как взрослый малышу, показавшему свой первый рисунок:
– Солнышко ты моё чистое и светлое! Лучше бы тебе не вступать в эту воду. А то посеешь ветер – пожнёшь бурю, а то и ураган по фамилии Романов. А давай так. Ты сейчас отправишься домой и… ляжешь спать. И я тебе приснюсь.
Сева, красный как утренняя зорька, неловко поднялся с колен. Марья усадила его рядом с собой, словно подобрав сбитого голубя.
– В сновидении мы с тобой улетим на планету разноцветного снега, который хрустит под ногами, как льдинки, и восстанавливается в той же гармоничной последовательности. Это мир чистого вдохновения. Ты пополнишь запас креативности. Я заодно тоже. И ты немножечко, совсем чуть-чуть перепишешь основной кусок трека, добавив в него лёгкой безуминки. Когда снова будешь смотреть материал, тут же записывай звучащую в голове музыку, чтобы она согласовывалась с каждым движением и словом в фильме, обнимала их, пропитывала собой. Чтобы где смех – эхом смеялась, где плач – плакала, а в философских моментах – била в набат или звенела гитарным перебором, а то и скрипичной трелью. Я говорю навскидку, слушай не меня, а своё вдохновение. Тебе ли не знать, что удачная музыка в фильме – это больше половины успеха. Не подкачаешь?
– Люблю тебя, Марья, – тихо сказал знаменитый мэтр, глядя в пол.
– И я люблю тебя, братишка, – так же тихо ответила Марья, погладив его по взъерошенным волосам. – И ещё тебя любит Бог. Он поцеловал тебя когда-то в темечко, и там открылось окошко. В него до сих пор льются потоки прекрасной музыки, которую ты оформляешь в шедевры. Ты мой герой, Севка! Дуй домой, отоспись и спасай наш фильм! Жду и надеюсь.
За ужином Романов, нарезая хлеб, с деланным безразличием спросил:
– Что там у тебя сегодня было с композитором? Долго ты ему мозг выносила по поводу переходов?
– Он изъявил желание меня поцеловать, – с той же невинной простотой сообщила Марья, с которой можно было бы сказать «соль, пожалуйста».
– Чего-о? – изумился муж, застыв с ножом в воздухе. – А в постель ему нашу супружескую запрыгнуть не захотелось? Может, ему ещё и корону на часок одолжить?
– Тебе незачем распаляться, Свят. Он девственник и целоваться не умеет. Мазнул ртом и сам же испугался, как зайка собственного хвоста. Ему просто понадобилось топливо для творчества. И он его получил… Ну или ему показалось, что получил. На самом деле он по-мужски самоутвердился в собственных глазах: «Вот, я не евнух! Я царицу поцеловал!» Теперь он напишет такую музыку, от которой у тебя самого борода начнёт завиваться.
– А зачем ты вообще его сюда притащила? Не могла по эхону сделать внушение?
– Ты не понимаешь градус катастрофы! Он запорол музыкальный ряд! Вернее, всё сделал профессионально, но – не то, понимаешь? Нет гениального чуть-чуть, сумасшедшинки, пронзительности. Я велела ему переписать трек. Так, как диктует картинка. И он сделает! Ибо теперь он – герой, поцеловавший царицу, а не просто наёмный виртуоз.
Музыку растащили на рингтоны
...Патриотичный фильм о детстве двух первых духолётов, о формировании их характеров, о крепкой земной закваске и одновременно устремлённости выполнять Божью волю всколыхнул всемирную зрительскую аудиторию.
Многие узнали в мальчике и девочке себя и почувствовали грандиозность предстоящих перемен. Публика отмечала и тонкую режиссуру, и безупречную игру актёров, и изумительно красивый зрительный ряд, и лихость сюжета, и тёплый юмор. Но особенно хвалили музыку, которая сразу же запала в сердца и была растащена на цитаты, рингтоны и концертные номера, словно горячие пирожки на ярмарке. А Сева Арбенин с тех пор смотрел на Марью с благоговейным ужасом и тайной благодарностью, иногда в забывчивости касаясь пальцами своих губ и улыбаясь.
Фильм хлёстким, сочным, афористичным языком, устами несметного роя блестящих образов, от которых у зрителей закипали мозги, рассказал публике о грядущем освоении метамиров и о том, как себя вести, когда на землю сойдёт Сын Божий.
В основном, не мешать. Не встречать Вселюбящего глупыми страхами и предубеждениями. А остальное приложится.
Миллиарды в кадре
но самый оглушительный успех пришёлся на сцену всенародного покаяния. Люди с азартом сыщиков искали на экране себя, и, найдя, радовались так, словно из статистов внезапно превратились в супер-пупер кинозвёзд, удостоенных гран-при «Лучшее выражение лица в эпизоде массового экстаза». Они по многу раз пересматривали фильм, а потом за чаепитиями небрежно бросали: «А вот на 34-й минуте, видели, в правом углу? Это я. Камера поймала мой профиль в момент наивысшего духовного горения». Соседи зеленели, краснели и бледнели от восторга.
Узнав о таком успехе массовки, Марья поняла: это не тщеславие. Это – надежда. Люди захотели узнать, какими их увидит Он! Заметит ли в многомиллиардной толпе? Выхватят ли Его очи именно его или её благоговейное лицо? Камера-то выхватила! Значит, и Он – точно увидит.
Марья поделилась со Святом своей догадкой. Он с видом человека, знающего цену всему, в том числе и человеческой природе, хмыкнул:
– Не переноси на наш простодушный народ свою рефлексию. Люди просто захотели попонтоваться перед соседями, родичами и друзьями, и у них это получилось. В этом есть своя, земная, святость. Хвастаться покаянием – это как-то по-детски.
Марья нежно провела ладонью по его щеке, обвила его шею руками и прижалась всем телом, как виноградная лоза к старой, надёжной стене.
– Святик, я так тебя люблю! Исступлённо люблю! И никогда не разлюблю! Хочу быть ковриком под твоими ногами! Платочком в твоём кармане!
Он даже не удивился, лишь приподнял одну бровь, словно проверяя градус её искренности.
– Так! Что-то серьёзное собираешься у меня выпросить? Разорить меня новым блокбастером? Или тебе понадобился какой-нибудь континент для съёмок?
– Тю-у-у, Романов! Я от этого фильма ещё не отошла. У меня похмелье славы, а ты мне новую дозу подсовываешь!
– Хочешь смыться на Луну к сыночку Сашке? Или в океан к дружку Антошке? – продолжал он с деланным безразличием, доедая десерт.
– Мимо кассы!
– Тогда с чего такие бронебойные нежности? У тебя сбежал робот-уборщик, и ты хочешь, чтобы я бросился за ним в погоню?
– Просто мне хорошо на душе! И ты ко мне не придрался и не прогнал, как делал это раньше, когда я начинала нести сентиментальную чушь.
Он с силой вдавил её в себя и поцеловал так, что у обоих искры посыпались из глаз.
Наутро она спросила его вихляющимся от утомления голосом:
– Святик, чем ты ещё будешь заниматься, кроме бурного спанья со мной?
– Я успел переделать все самые неотложные дела. Взорвал три ненужных планеты, починил орбиту Венеры и велел ветрам дуть строго по расписанию. На оставшиеся мелочи буду брать тебя с собой.
Она одобрительно хмыкнула, зарывшись носом в его плечо:
– Это очень здравое решение. С радостью буду сопровождать тебя куда скажешь. Хоть на край света.
– Пока что хватит и до ворот усадьбы. В последнее время мы с Илиёй-громовержцем плотно занимались выравниванием климата на нашем геоиде. Есть подвижки.
– То есть?
– Экстремальных погодных разниц больше не будет. Никаких «минус шестьдесят» в одних местах и «плюс пятьдесят» – в других. Температура воздуха всюду будет плюс-минус равномерно умеренной, так что изготовители домовых модулей вздохнут с облегчением. Теперь можно тиражировать прочные типовые здания, но с бесконечными вариациями в отделке. Особо прочные сооружения отошли в историю, как кольчуги в эпоху стиральных машин.
– А сейсмика? – уточнила Марья, чувствуя себя на экзамене по божественному ОБЖ.
– Планета больше не аккумулирует обиду на человечество. Мы не причиняем ей боль и дискомфорт. И ей стало незачем возбухать. Так что землетрясения и извержения вулканов теперь будут только по особому письменному запросу, утверждённому в трёх инстанциях.
– Свят, – с подлинным уважением в голосе произнесла Марья. – Ты стал заправским специалистом по геоиду. Пустыни, горы, теперь вот атмосфера... Слышала, ты опять написал несколько книг по итогам своих экспедиций.
– Написал, – вздохнул он с видом мученика науки. – Но мне нужно их отредактировать. Возьмёшься? Веселинке я поручил адаптировать их для детской и молодёжной читательской аудитории. Теперь нужно – для умных дядек.
– Хочешь переложить тексты на наукообразную заумь? С кучей терминов, чтобы никто не понял, но все восхищались?
– Только не это! – поморщился Романов. – Я же помню, как ты ненавидела учебники, написанные непонятно, тускло и сложно, когда можно было передать их просто и ясно. Ты умеешь писать сочно, а я – сухарь. Преврати мои сухари в пастилу. С ароматом.
– Берусь! – бодро ответила Марья. – Будет тебе и пастила, и варенье, и даже ложечка дёгтя для остроты восприятия.
Милые больше не бранятся, а только тешатся
Семейная жизнь Романовых потекла, как это было на заре их брака: ровно, традиционно, в рамках строгого режима, сдобренная щедрыми порциями острословия мужа и хохота жены. Марья напрочь перестала бояться Свята.
Она каждое утро благодарила Бога за то, что куда-то девались страсти на разрыв аорты, сцены ревности, скандалы, подставы, эксперименты и прочие ужасающие экстримы. Марья сплёвывала через плечо. И молилась:
– Господи, слава Тебе! Только бы эта тишь да гладь да недержание смеха продержались подольше!
Их главной скрепой, бессмысленно-нужной, стало – в обнимку сидеть, стоять и ходить, молчать и переговариваться, не в силах оторваться друг от друга.
Иногда они вечерами доставали глубокую самшитовую чашу, привезённую Святом из какой-то экспедиции, в которую они долгие годы складывали артефакты из счастливых совместных поездок. Запускали туда руки и вылавливали что-нибудь. А потом вспоминали...
Чаша была доверху наполнена всякой-всячиной: ракушками, записками, открытками, письмами, безделушками, цветными шариками, светящимися пуговицами.
Вот свисток, чтобы подзывать китов. Ни одного кита не подманили, зато все собаки в округе были с ними. Монета «Да/Нет». Подбрасывали в отчаянные моменты, но она вечно вставала на ребро, как будто говорила: «Ребята, вы вообще в своём уме?».
Обломок скалы с отпечатком ладони. Романов тогда так руку приложил, что её потом час отдирали. Хороший был день…
Билетик на трамвай «Никуда-Сегодня-Завтра». Ехали «Завтра», приехали во «Вчера». Кондуктор сказал, что у него «настроение такое».
Приглашение на концерт, когда они так и не поняли, дирижёр был мужчина или женщина. Вычурная ракушка с необитаемого острова, которую они раздобыли на дне, но чуть не попали в клешни краба величиной с табуретку. Записанная на салфетке особо удачная шутка Романова. Жаль, чернила расплылись, и теперь не понять, где там юмор, а где список покупок.
Засохший цветок необычной окраски, измазанный шоколадкой из кармана Романова. Получился гербарий с нотками «Мишки на Севере». Благодарственные письмеца кого-то из спасённых, излеченных, вытащенных из беды. Безделушка невероятной красоты, но кого конкретно изображала, непонятно.
Миниатюрная копия моста между Печатниками и Люблино, с которого всё началось. Правда, дешевле было купить сам мост. Ключ от номера в заштатной гостинице «У погибшего альпиниста», той самой, где их застала снежная лавина, и они сутки грелись одним дыханием и анекдотами Свята. От анекдотов чуть не замёрзли насмерть.
Серебряное кольцо от кузнеца-отшельника. Ключ от флигеля, оставшийся после ретроспективного посещения ими купеческого дома Огнивцева, откуда они еле ноги унесли.
Какие-то вечные светящиеся капли, жучки, напёрстки.
..Вот чего они дружно не вспоминали, так это о боли. Только о – светлом! Или смешном. Или вызвавшем удивление. Этот ритуал не стирал прошлое, а мягко и настойчиво переписывал их общую историю, меняя её фокус с ран – на шрамы как знаки выживания. С потерь – на обретения.
Там, где кончается «пошёл вон» и начинается "милости просим в дом"
После ужина, когда они усаживались на свой любимый диван возле камина, притиснувшись друг к другу, насколько это было возможно, Марья начинала сочинять какую-нибудь очередную глупую сказку. А Романов, её личный придворный шут и главный цензор, тут же принимался её «улучшать». Снабжал сюжет лихими виражами, а героев – неожиданными ремарками, от которых Марья покатывалась со смеху до икоты и затем, давясь хохотом, продолжала развивать тему.
Это была их личная вселенная с собственными законами и измерением времени, куда не было входа никому. Там они были не государи, не творцы и не страдальцы, не титаны и не ветераны жизненных баталий, а просто две души в своём родимом домике. Он и она.
В тот вечер Марья, устроившись поудобнее у него под мышкой, торжественно объявила:
– Сегодня будет «Сказка о похождениях трёх бездомных котофеев Брыськи, Кышки и Пошёлвонки, которых все гнали, а они не унывали». Жду реплик, уточнений и безобразий.
– К твоим услугам, моя царица! Мой сарказм уже точит когти, – отозвался Романов, обнимая её крепче.
– Глава первая. Жили-были на свете три товарища. Брыська был полосатый и вечно на всех шипел, но только для вида – чтобы скрыть своё сердечко из марципана. Кышка – пушистая, как одуванчик, мурчала так, что у прохожих начинали самопроизвольно расцветать пачки семечек в карманах. А Пошёлвонка… ну, он был Пошёлвонкой. Вечно что-то ронял, спотыкался и пахнул немножко луком, но с претензией на трюфель.
– А окрас? Сдаётся мне, что Кышка была не просто рыжая, а огненно-рыжая, как кое-кто у меня под мышкой. Ну или как первый мой автомобиль, который я, кстати, тоже назвал Кышкой, – вставил Романов.
– Пусть будет огненная, – согласилась Марья. – Ну слушай дальше. Как-то раз решили они пойти погреться в деревню Сметанково. Только на порог первого дома ступили, а на них бабушка Агафья с веником напустилась:
– Брысь отседа! Кыш, паршивцы, чтоб и близко вас не было! Лука нажрались с голодухи? Пошли вон, хулиганы блохастые! Шерсти своей ещё натрясёте мне в тесто!
Казалось бы, следовало обидеться и уйти в слезах. Но наши герои были философами в мехах.
– Понимаешь, Кышка, – сказал Брыська, с достоинством, отряхивая пыль, – бабушка Агафья не злая. У неё просто ревматизм, от сырости кости ломит, вот она и боится, что мы сквозняк напустим. Это же очевидно.
– Мур-р-р, – согласилась Кышка. – А ещё у неё глаза добрые. Она просто очень за своим порядком следит. Это похвально.
– А я, наверное, и правда в луковую шелуху наступил, – честно признался Пошёлвонка. – Пойду, в речке ополоснусь.
– Нехорошо пахнуть луком без лицензии, – добавил Романов.
– Они не ушли из деревни, а устроились под чьим-то забором греться на солнышке и тарахтеть какую-то незамысловатую, но очень душевную песенку, – развивала тему дальше Марья.
– Просто решили дождаться, когда тесто станет пирожками, – блеснул догадкой Романов. – Стратегические гении! Я бы на их месте пошёл дальше и прикормил местного кота-информатора. Но у них, я смотрю, своя школа дипломатии.
– Твоя версия вполне рабочая. Но пока они боролись с чувством голода дремотой, мимо прошмыгнула целая орава мышей. Их привлёк аромат пирожков. Но наша троица так грызунов шуганула, что те забыли дорогу в Сметанково. Ну как пока, Святик?
– Двигай дальше.
– Глава вторая. На следующее утро наша пушистая шайка-лейка набрела на свиноферму дяди Вани. Тот, завидев их, выскочил и замахал руками:
– Быстро пошли вон отсюда! Брысь от моих поросят! Кыш, а то кирпичом огрею, мало не покажется! А ты, Пошёлвонка, не лезь лапами, куда не просят!
И снова у наших героев – ни капли обиды, только бездонное понимание.
– Дядя Ваня – золотой человек, – философски заметил Брыська. – Он поросят своих любит, как детей. Боится, чтоб мы их не заразили своей уличной романтикой и дурными манерами.
– От него пахнет молоком и сеном, – добавила Кышка. – Это очень хороший, честный запах.
– А я, кажется, и правда наступил на его любимую палку-мешалку для помоев, – вздохнул Пошёлвонка. – Она запуталась в моём хвосте. Надо её на место отнести.
– Хвост не при чём, – безжалостно уличил Романов. – Хотел с голодухи слизать помои с мешалки, но постеснялся признаться! Прямо вижу эту трагикомедию!
– Пусть так, – не стала перечить Марья. – Притащили они мешалку на место, а там под камнем что-то блеснуло. Они лапками принялись рыть, думая, может, корочка хлеба завалялась. А там оказался старый, ржавый сундучок. Открыли, ух ты! Целая гора золотых монет! Себе не взяли, а отнесли дяде Ване. Оказалось, это клад его прадеда, который он искал всю свою жизнь.
– Ну да, коты же – мистики и проводники в мир тонких материй, – бросил Романов. – Дух прадеда рассердился на жадного потомка и показал схрон именно котейкам, ибо только их чистая, свободная от стяжательства душа могла его обнаружить. Логично же!
– Именно! Глава третья. Услышали они, что на опушке леса белки свадьбу играют. Пришли порадоваться за молодых. А Белка-мать зашипела на них:
– Брысь с праздника, шумные! Кыш, а то шишками забросаю! Пошли вон, грязнули! Гирлянду из грибов своими хвостищами запутали!
И снова от кошаков – извиняющиеся улыбки, ангельское терпение и понимание.
– Белка-мать просто волнуется, – сказал Брыська. – У неё дочь замуж выходит, это такой стресс! Её можно понять.
– А гирлянда у неё и правда была красивая, – промурлыкала Кышка. – Жалко, что я её хвостом задела. Он у меня слишком пышный для таких мероприятий.
– А я знаю, как её починить! – обрадовался Пошёлвонка. – Я как раз в кармане живицу ношу. А это природный суперклей! Мне одна сорока в обмен на блестящую пуговицу продала!
Пока они ремонтировали гирлянду, на праздник пробрался хмурый Волк, чтобы его испортить. Но наши герои не испугались. Брыська на него так шикнул по-взрослому, с придыханием и вибрато, что Волк аж подпрыгнул. Кышка так громко замяукала, что у серого аллергия началась и он чихнул три раза кряду. А Пошёлвонка опрокинул на него бочонок с мёдом, и Волк, весь липкий и сконфуженный, убежал, громко приклеиваясь к земле.
– А бочонок, надо полагать, медведь потерял? – забеспокоился Романов. – Тут серьёзная межвидовая разборка наклёвывается. Протоколы нарушены, дипломатические отношения с берлогой под угрозой. Надо срочно вводить миротворческий контингент в лице ежей!
– Глава четвёртая, в которой всё становится на свои места. Звери устыдились своего хамского поведения. Люди тоже. Бабушка Агафья принесла котикам целое блюдо пирожков, ещё тёплых. Дядя Ваня подарил одеяло, сшитое из старых, но чистых свитеров. А белки устроили в их честь акробатический номер с прыжками на верхотуре, который закончился салютом из ореховой скорлупы.
– Простите нас, – сказали все хором, глядя на котов. – Мы вас гнали, а вы нам добро делали.
– А почему вы не обижались? – спросил бельчонок.
Брыська, Кышка и Пошёлвонка переглянулись и улыбнулись своими кошачьими улыбками.
– А мы видели не гонение, – сказал Брыська. – Мы видели вашу заботу. Вы заботились о своём доме, о своём хозяйстве, о своём празднике. Разве на такую заботу можно обижаться? Это всё равно что обижаться на солнце за то, что оно светит.
– А если на всех обижаться, то некогда будет солнечных зайчиков ловить и приключения искать, – добавила Кышка, мурлыча так, что возле ближайшего муравейника распустился цветок.
– А ещё, – честно сказал Пошёлвонка, – иногда я и правда бываю неуклюжим. Спасибо, что терпите меня. И что не кричали слишком громко.
С тех пор в той округе никто и никогда никого не обижал. Потому что научились у трёх друзей простой мудрости: если тебя гонят – это не значит, что ты плохой. Может, тот, кто гонит, просто очень сильно из-за чего-то переживает. И если отвечать на метёлку мурлыканьем, а на крик – добрым делом, то любое «брысь» превратится в приглашение, «кыш» – в ласковое поглаживание, а «пошёл вон» – в радостное «проходите и будьте как дома!» Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
– Что ж, – резюмировал заслушавшийся Романов, глядя на Марью с бесконечной нежностью, – коллективная капитуляция хамов перед силой мурлыкающей дипломатии – это высший пилотаж. Если опять начнут раздавать веники, наша хвостатая троица откроет филиал «Академии противления злу мурлыканьем». И распространит этот ценный опыт на весь мир. А пока... – он сладко поцеловал жену в макушку, – у нас есть своя банда во главе с енотом. Постоянно тырят с тарелок и потом выслушивают “ай-я-яй” от роботов. Пойдём-ка, ягодка спать. А то твоя сказка вогнала меня в сон. Впрочем, в кровати он может пропасть. Но ты же дашь мне снотворное? Лучшее в мире?
– Риторический вопрос, Романов!
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская