Партер, третий ряд. Мужчина резко вскакивает с кресла и, не глядя по сторонам, пробивается к выходу. Занавес не опущен, актеры продолжают играть. Его уход — не каприз, а физическая реакция.
Воздух пропитан отвращением, а оглушительная тишина зала красноречивее любых оваций. Такие сцены теперь — не исключение, а правило.
Так сегодня выглядит обычный вечер в театре. Там, где когда-то рождались чувства и мысли, теперь рвут шаблоны. В прямом смысле.
Имя Константина Богомолова стало символом этой новой реальности. Реальности, где за билеты платят не за катарсис, а за право возмутиться и выложить это в соцсети. И пока одни в ярости хлопают дверьми, другие считают прибыль. Система работает.
Анатомия скандала: От «неИдеального Че» до могильного холмика
Пьеса в театре имени Ермоловой начинается с завлекательного названия «неИдеальный Че». Но уже через несколько минут заманчивая оболочка оборачивается откровенным цинизмом.
Героиня озадачена поиском мужчины с особым, «идеальным органом», украшенным родинкой. И здесь автор сценария совершает свой коронный трюк, сравнивая эту самую деталь тела с Родиной. Прямо, без метафор и стеснения.
В зале повисает неловкое молчание, прерываемое нервным кашлем. Для кого-то это дерзкий манифест, для большинства — плевок в чувства.
Яна Поплавская назвала происходящее пошлостью и отправила гневные письма в Минкульт и Роскомнадзор. Ответ чиновников был предсказуемым: мы в творческий процесс не вмешиваемся.
Константин Богомолов и его ученики, кажется, восприняли эту отстраненность как карт-бланш.
На сцене театра на Бронной в спектакле «Норма» разворачивается действие, которое сложно забыть. Актёры, расположившись у самого края авансцены, с почти ритуальной серьёзностью поедают некое вещество.
Его текстура, цвет — всё до жути напоминает фекалии. Один из зрителей не выдерживает. Он вскакивает, его голос дрожит от ярости:
– Над нами что, издеваются? Это искусство?
Его уход становится сигналом. Десятки людей поднимаются с мест и направляются к выходу.
В антракте тишину сменяет гул возмущённых голосов. Несколько мужчин пытаются прорваться к Богомолову, который спокойно наблюдает за хаосом из партера. Охрана с трудом сдерживает напор.
Но и это не предел. В другой постановке публике предстояло стать свидетелями сцены, где герой Евгения Стычкина вступал в плотскую связь с могильным холмиком. Не в переносном, а в самом прямом смысле.
Сомнительный символизм оборачивается чистым, неметафорическим шоком. Люди не просто уходят. Они чувствуют себя осквернёнными, обманутыми в своих ожиданиях. Они шли за высоким искусством, а получили низкопробный эпатаж.
И главный вопрос, который витает в воздухе: почему руководство театров и министерство допускают, чтобы под видом новаторства зрителю подносили откровенную порнографию и патологию?
Ответ, увы, лежит не в эстетической, а в финансовой плоскости.
Прибыльный шок. Почему Минкульт молчит, а касса полна
Объяснение парадокса лежит на поверхности. Провокация стала выгодным бизнес-проектом. Спектакли Константина Богомолова и его учеников собирают полные залы. Не потому, что зрители жаждут высокого искусства.
Им продали новый аттракцион — возможность лично прикоснуться к скандалу. Пришли, увидели, возмутились, написали в соцсетях. Вирусный пост как плата за билет.
Быть на новой постановке Богомолова стало признаком принадлежности к «продвинутой» тусовке. Последний писк театральной моды.
На этом фоне особенно цинично звучат заявления Министерства культуры о защите традиционных ценностей.
Чиновники от культуры разводят руками: нет закона, запрещающего пошлость. Экстремизма не усмотрели, призывов к насилию нет — значит, всё в рамках правового поля.
Но где та этическая черта, которую призвано охранять государство? Почему театры, получающие бюджетное финансирование, превращаются в площадки для демонстрации откровенных физиологических актов?
Вопросы повисают в воздухе. Минкульт предпочитает не замечать, как под маркой «свободы творчества» происходит системная девальвация самого понятия театра.
Молчит и большая часть театрального сообщества. Кто-то боится испортить отношения с сильными мира сего, кто-то опасается прослыть ретроградом. Некоторые искренне верят, что будущее именно за таким жёстким, шоковым языком.
Но будущее, купленное ценой утраты зрительского доверия, выглядит сомнительным. Классическая школа учила говорить со сцены намёком, жестом, паузой.
Сегодня её место занял откровенный телесный низ. И кажется, что Константин Богомолов и его последователи нашли свой золотой ключик: чтобы добиться резонанса, смысл уже не нужен. Нужен лишь правильно рассчитанный удар по нервам.
И пока этот расчёт оправдывается кассовыми сборами, любая критика лишь разжигает интерес.
Защитная реакция. Когда зритель говорит «Хватит!»
Терпение лопнуло. Публика, долго игравшая роль безмолвного объекта для экспериментов, начала отвечать.
Яна Поплавская — не одинокий голос. В Минкульт и Роскомнадзор полетели десятки жалоб от возмущенных зрителей, видевших спектакли Константина Богомолова.
Но главное произошло прямо в залах. Больше никто не готов молча сидеть до конца, стиснув зубы. Яркий свет софитов теперь выхватывает не только актеров, но и решительные спины людей, уходящих посреди сцены с фекалиями или неприкрытым унижением.
Это не тихий уход. Это демонстративный, громкий протест. Вспыхивают споры прямо в фойе. Кто-то кричит «Позор!» в сторону сцены. Кто-то призывает окружающих последовать его примеру и покинуть зал. И люди встают. Идут.
Аплодисменты, которые иногда раздаются в конце, — это не одобрение постановке. Это поддержка тех, кто осмелился высказаться. Инстинкт самосохранения, срабатывающий у аудитории, которую систематически превращают в подопытных кроликов.
Самое тревожное — это цепная реакция. Молодые режиссеры, наблюдая за успехом Константина Богомолова, делают простой вывод.
Смысл, глубина, психология — никому не нужны. Билеты продают не талант, а скандал. Шокировать стало главным творческим методом, кратчайшим путем к известности. Театр начинает тиражировать сам себя, порождая все более радикальные и бессмысленные формы.
Итог предсказуем: храм искусства стремительно превращается в ярмарочный балаган, где актеры — марионетки в руках ловких провокаторов, а зритель — ресурс для генерации хайпа.
Что остается тем, для кого театр — не модный тренд, а искусство? Только одно — отстаивать свое право на уважение.
Каждый поднявшийся с кресла и каждый отправленный запрос в министерство — это не бунт. Это акция по спасению того, что еще можно спасти.
***
Итак, главный вопрос теперь адресован лично вам. Если в следующий раз актёры на сцене станут делать то, что вызовет у вас не эстетическое переживание, а физическое отторжение, что вы выберете?
Досмотрите до конца, упорно сидя в кресле? Или...
Грань между свободой режиссера Константина Богомолова и вашим личным комфортом существует лишь до тех пор, пока вы сами её сохраняете.
Пока публика молча платит за унижение, театр будет падать всё ниже. Цена билета — это не только деньги. Это ваше молчаливое согласие. Или — ваш протест.
Спасибо, что дочитали до конца и до скорых встреч!