– Ты опять чайник на плите забыла…
Эти слова врезались в утро, как сквозняк в чужую квартиру: неожиданно, чуть злее, чем надо. Но Лариса уже не спорила. В последнее время она вообще мало что говорила. Словно язык стал чужим, ни к месту – только губы сжимаются тонкой линией.
Муж, Сергей, зашёл на кухню, внимательно поставил кружку на стол – явно громче, чем обычно. За стеной – дочка Светка, в своей комнате, с наушниками. На завтрак никто не позвал друг друга, да и зачем, если каждый сидит в своём маленьком мире, а слова там почти не живут?
Сегодня всё было чуть иначе, чем обычно. В этот вторник Лариса впервые отчетливо почувствовала: тишина в доме – не уютная тишина, а гулкое, вязкое болото, из которого не выберешься просто так. Тишина эта была с привкусом. Со вкусом недосказанного – пустого, будто на дне чашки после чая остался сахар, а ты об этом давно забыл.
В последние месяцы Лариса перестала думать, что всё наладится «само собой». Уже почти не брала в руки книгу – некогда, да и не тянет. По дому ходила как тень: стирала, готовила, даже гладила рубашки с какой-то нарочитой тщательностью. Словно именно это могло что-то исправить… а ведь раньше всё было иначе, совсем иначе!
Когда они с Сергеем познакомились, казалось, разговоры текли сами собой, легко, с улыбкой. Они часами перебрасывались шутками, строили планы, спорили из-за ерунды и тут же мирились. Наверное, именно за это Лариса когда-то полюбила его – за умение рассмешить, за тепло. А Светка родилась уже через два года, в октябре: золотые листья, запах груш и яблок, радость в глазах мужа. Как она сердилась в роддоме, что он опоздал к выписке, как он извинялся, потом таскал букеты, смешил медсестёр.
А теперь... О, разве могла она тогда представить, что единственная «разговорная» нить между ними со временем превратится в корявую, спутанную верёвочку? Стала вспоминать, когда в последний раз смеялась вместе с Сергеем не по привычке, а по-настоящему — не помнила.
Молчание было как густой пар, оседающий на всё: на окна, двери, посуду. Даже на старую кошку Мурку, которая теперь спала в кресле объединяя их — хотя Лариса прекрасно понимала: недвижимость Мурки не решит ничего.
– Ма, – Светка неожиданно появилась в дверях кухни, зацепив плечом косяк. – Ты… ты не видела мои белые кеды?
– На балконе, постиранные, – устало ответила она. И — опять пауза. Светка посмотрела на мать взглядом, в котором было больше, чем просто раздражение. В этом взгляде сквозила усталость, какая-то детская тоска по чему-то, чего уже не вернуть.
– Свет, завтракать будешь? – задал вопрос Сергей, будто по инерции, без огня.
– Не хочу. У нас в школе сегодня «урок мужества»… – и тут Светка закашляла, отвела взгляд, поспешно ушла за кедами.
– Что у неё за тон? Ты слышала? Растет гадюкой, – пробурчал Сергей, но достаточно тихо, чтобы Лариса, если бы захотела, могла просто не услышать.
– Может, если бы ты с ней поговорил, она бы и не «росла»… – чуть громче и злее, чем хотела, бросила Лариса. И тут же замолчала – привычно, как собака прячется в случившийся вдруг штиль.
В этом доме слова стали опасной территорией. Они были, как острые камешки на детской площадке, где каждым летом Светка разбивала в кровь коленки и шла домой плакать. Сейчас Лариса поняла вдруг: плакать некуда, и некому. Никто не утешит. Не потому, что не любит — просто каждый научился держать обиду при себе.
Вечером всё было как всегда: Сергей за компьютером, Светка – в телефоне. Лариса, устроившись на старом диване, сидела напротив телека, но ничего не смотрела. Громкость была включена совсем тихо, почти шёпотом, чтобы хотя бы имитировать жизнь.
Иногда казалось – если что-то сказать, оно навсегда всё испортит. Признаваться вслух – страшно. Молчать – страшнее.
– Лар, тебе то самой не надоело? – вдруг обратился Сергей. Это случилось на сороковой минуте полнейшей тишины, только секундная стрелка громко тикала, словно напоминание: каждое мгновение уходит в никуда. – Так и будем дальше молчать, как чужие?
Она вскочила, даже руки дрожать начали. Очень хотелось крикнуть. Но опять — заминка, сжатые губы, слёзы где-то внутри.
– Слушай, если тебе хочется – поговори! – Сергей уже повысил голос. – Только мне больше нечего сказать. Я устал… Устал от работы, от твоих вечных упрёков… от всего!
Вот оно… Лариса сжала кулаки, почувствовала неровность кольца на пальце. Опять. Это же не впервые. Они говорили, кричали, молчали – пока дом не наполнился каким-то отчаянием. Все ждали, кто первый сдастся, кто скажет «извини».
Тут Светка, будто почуяв, опасливо выглянула из-за двери.
– Вы чего? Ссоритесь? – спросила с тревогой, но голос был другой, не мальчишеский, а тот старый детский — из счастливого времени, когда мама и папа казались неразлучными.
– Нет, – быстро бросила Лариса. – Просто разговариваем.
Повисла пауза. Дочка втянула голову обратно, но её тень долго стояла на двери, как напоминание: дети всё видят, даже когда делают вид, что им всё равно.
В ту ночь Лариса не спала. Бесконечно перекладывала подушку, свеча рядом с кроватью растворялась в темноте. Долго всматривалась в силуэт мужа; он дышал спокойно, иногда ворчал что-то во сне. Из-за этого казалось – среди ночи их двое, а на самом деле – каждый был по-своему один.
Утром всё вернулось на круги своя. Молча готовят, молча завтракают, молча расстаются. Только, когда дверь за Светкой закрылась – Лариса заметила: дочка забыла на столе записку, где на корявом почерке было выведено что-то нечёткое: «Мне всё надоело». Сердце стукнуло, будто подскочила температура.
Она сжала бумажку, не зная, что делать.
Весь день ходила, словно на иголках. То к окну подойдёт, то чайник опять вскипятит — машинально. Никакой работы, никакой жизни — только ожидание того, что дома появится Светка… будто там, за школьной дверью, что-то случится невозвратно.
Вечером они снова встретились за ужином, опять молча… Светка вернулась бледнее обычного, без привычных щёк, с усталыми глазами.
– Урок мужества прошёл? – робко спросила Лариса.
– Прошёл. Только мы с одной девочкой поссорились, – и снова тишина… Огромная, плотная, как полотно между ними.
Вдруг Сергей, не глядя ни на дочь, ни на жену, тихо — почти шепотом — сказал:
– Может, стоит поговорить друг с другом? Всё-таки семья мы или кто?..
Светка подняла глаза. На её ресницах блестела слеза, и это был не крик, а именно молчание девчонки, которая устала ждать чуда.
Три молчания. У каждого своё: у Ларисы – обида, у Сергея – усталость, у Светки – тоска по вниманию. Но в каждом этом молчании прячется крик. О помощи, о любви, о том, чтобы их просто заметили.
Лариса вдруг поняла: хуже всего – молчать из страха быть непонятой. Потому что в этот момент в семье возникает трещина — и с каждым днём она только растёт. Словно дверь, которую никто не решается открыть, даже если за ней — спасение.
Молчание. Оно бывает громче любого крика, когда ты чувствуешь, что осталась одна на кухне — в доме, который называла своим.
В ту ночь Лариса сама подошла к Сергею, не дождавшись утра:
– Прости… Мы совсем перестали говорить. Я боюсь, что потеряю тебя. Потеряю вас обоих.
Сергей удивлённо посмотрел на нее. Перевёл взгляд на окно. Молчал так долго, что Лариса уже готова была уйти.
– Не теряй. Я ведь тоже хочу всё вернуть, Ларочка. Просто не умею уже… Иногда слова не приходят.
Она накрыла его руку своей, и впервые за многие месяцы разрыдалась – не от слабости, а от облегчения. В соседней комнате шевельнулась Светка.
Молчание разрушилось, как стеклянная стенка. Очень хрупко, очень осторожно – но в самом обычном доме снова начался разговор. Без пафоса, без долгих обещаний. Просто история семьи, которая долго боялась сказать друг другу главное: мы нужны друг другу, несмотря ни на что.
Иногда тишина – это просто тишина. А иногда – крик, который сильнее любых слов.
Вот такой итог у нашей истории. И, может быть, кто-то сегодня осмелится сказать то, что так долго держал в себе… Не стоит ждать, пока молчание станет вашим единственным языком.
Ещё почитать: