Весна растягивалась, как одинокий аккорд. Вокруг уже расцвели клены, даже скамейка у подъезда будто посвежела — а у меня всё было какое-то подбрюшье, серое, ватное внутри. Я ловила себя на том, что ни улыбка, ни утро, ни чай в красивой чашке — ничего не радует. Мои золотые коты на подоконнике — такие объемные, пухлые, как будто вот-вот сойдут с места — и те стояли суровым дозором, следили, чтобы я не разбежалась по комнате, не затерялась в мыслях.
Иногда всё-таки брала кисть. Чёрт бы её побрал, эту тонкую золотую палочку! Одно движение — и вспоминаешь всё. Вспоминаешь, как Олег смеялся за моей спиной, когда я сутками не подпускала себя ни к холодильнику, ни к телефону, лишь бы закончить картину ко дню рождения подруги. Как приносил чай — крепкий, сладкий, с корками апельсина. Как ложился на диван с книжкой, тихо, чтобы не мешать. А теперь я сама себе тень.
Я рисовала... нет, не картины — пустые окна. Окна в никуда. Порой, рисуя след дождя, скатывающийся вниз по стеклу, я вдруг начинала плакать беззвучно — слёзы исходили изнутри, как россыпь бусин, которых никто не увидит. Запах гуаши впивался в память.
— Мам, ты спишь? — однажды позвонила Лена, моя дочка.
Я старалась дышать ровно, чтобы голос не дрожал. Мы давно не говорили о личном — взрослым дочерям трудно заподозрить грусть у матери, которая всё может.
— Нет, не сплю, — сказала я, хотя уже засыпала с книжкой в руках. — Как у тебя дела?
Она рассказывала про своих мальчишек, про работу, про нового начальника, который всех смешит анекдотами. Я кивала, улыбалась, вставляла «ага», «правда?», «ну надо же» — всё как по учебнику. Но вдруг выдохнула:
— Леночка, а ты когда-нибудь теряла какое-нибудь важное чувство, скажи?
Тишина на том конце была осязаемой. Потом Лена ответила осторожно:
— Мама, ты о чём? Вы с папой поругались?
Я рассмеялась — слишком звонко, даже неестественно. Дочери ведь не плачут в трубку, даже если им 55+.
— Всё хорошо, просто весна такая… дождливая. Скучаю по вам. Ты приедь, ладно?
Смех, разговоры, другие звонки. Подруга звала в театр, но сил не было — совсем. Я смотрела на телефон, а оттуда на меня глядела чёрная дыра.
В один субботний вечер всё стало совсем отчётливо. Олег вернулся с работы поздно. С порога сказал устало:
— Извини, у меня тяжёлый день. Я поем — и спать.
— Как твои дела? — спросила я вполголоса. Он пожал плечами.
— Всё, как обычно.
Я не стала спорить, не стала требовать любви вслух. Просто пошла мыть посуду — каждое движение отдавалось глухой пустотой.
А потом, уже ночью, я услышала, как он тихо говорит с кем-то в другой комнате. Голос был тихий — у Олега всегда был тихий вечерний голос для «деловых» звонков. Но я вдруг поняла, что он звучит иначе. Почти по-птичьи — с нежностью, с какими-то словами, которых у меня не было уже давно.
И в эту ночь не выдержала. Села на кухню, включила свет, выпила две чашки чая подряд. Схватилась за кисть — и поставила на холсте широкое синее пятно. Пусть хоть краска подскажет, что со мной.
В голове гудело: почему? что я сделала не так? может, я устала? Или это конец?
Я долго сидела и рассматривала свои ладони. На одной стороне — синяя линия, на другой — тонкая трещинка от разбитого когда-то зеркала. Две судьбы.
На следующее утро я решила: не могу дальше молчать. Я — не только жена, не только мать. Я — человек. Я — художник.
Я подошла к Олегу. Он смотрел в окно — как когда-то я сама.
— Нам нужно поговорить, — сказала я.
Ветер шуршал за окном, а я вдруг почувствовала себя по-настоящему взрослой женщиной. Той, которая умеет ждать не ответа, а честного взгляда.
Олег молчал долго. Потом медленно обернулся и встретился со мной взглядом.
— Давай.
Я глубоко вздохнула. Вдруг стало легче — будто весь этот разговор ждал, сидел в углу возле холста.
Этот разговор я ждала так долго, что теперь казалось — во мне живёт два человека. Одна я — спокойная, выдержанная, та самая хозяйка, которую все знают по отполированным до блеска подоконникам и пирогам с яблоками. А вторая — чужая, робкая, но решительно упрямая. Её голос дрожал, но всё равно звучал:
— Олег... Ты помнишь, как я раньше смеялась? — выдохнула я. — Ты когда-нибудь скучаешь по тем временам?
Он медленно провёл рукой по волосам, подумал и кивнул.
— Было весело... — сказал. Пауза, долгая, вязкая. — А потом как будто... что-то ушло.
— Я больше себе не верю, — честно призналась я. — Знаешь, всё словно бы растворяется: привычки, слова, даже запах кофе по утрам. Как будто мы оба потихоньку исчезаем, но вместе с этим всё равно держимся за старую тонкую нить.
Он сел напротив, сложив руки на столе. В его глазах — уставшая нежность, та, что бывает после долгой дороги или тяжёлого сна.
— Ты думаешь, у меня иначе? — тихо спросил он. — Я тоже не узнаю себя. И тебя... тоже.
На миг мне стало страшно. Такой страх бывает только перед прыжком — внезапный, животный.
— Что нам делать? — спросила я почти шёпотом.
Олег вздохнул. Глубоко, как будто набирался сил говорить.
— Может... просто давай честно признаем: мы устали. Просто вместе устали. Не друг от друга — от всего. От этих «надо», «должны», «положено». Может, дадим себе передышку?
Я взялась за его ладонь. Давно его рука не казалась мне такой живой: тёплая, с родинками, чуть шершавой кожей на костяшках. Как в те дни, когда мы ходили за хлебом, смеялись над покатыми крышами многоэтажек, когда он учил меня ездить на велосипеде.
— Давай попробуем иначе? — сказала я и сама удивилась своей смелости. — Не как раньше, не как «правильно». А просто по-настоящему. Утром — гулять вдвоём. Вечером — не смотреть телевизор. Садить цветы на балконе. Ходить в гости — или не ходить, если не хочется. Верь мне, я дальше не могу... притворяться.
Олег сжал мою руку — крепко. Смотрел в глаза — долго, словно искал у меня там что-то потерянное.
— Мне тоже этого хочется, — всё-таки прошептал.
И мы просидели так, рука в руке, ни слова не говоря. Впервые за много лет я почувствовала, что страшно не быть одинокой, а не быть живой. А теперь... мы оба выбрали вернуться к себе — и друг к другу.
Ночь прошла без слёз. Я не плакала. Просто смотрела, как он дышит рядом в темноте.
С утра я проснулась раньше Олега — разве бывает иначе, когда за окном уже щебечут воробьи и солнце играючи крадётся по стене? Всё внутри меня дрожало, как в детстве перед первым школьным звонком. Новая жизнь? Осторожно ступаю: а вдруг обманываю саму себя?
В кухне всё — по-старому. Шумит чайник, стучат ложки. Только тишина другая, не вязкая, не глухая. Тихо, но будто живее. Я режу хлеб, складываю сыр на тарелку и вдруг понимаю — впервые давно делаю это без того машинального веса в руках. Просто завтракаю.
Присел Олег. Сонный, в рубашке, которую когда-то так любил носить дома, а потом почему-то перестал. Сел, зевнул, улыбнулся — чуть виновато, по-доброму.
— Пойдём на балкон? — предложил. — Там сегодня свет так падает… прям как в июне.
Мы вышли вдвоём. Я заварила кофе — настоящий, молотый, не растворимый (он всегда смеялся, что я ленивая, а я просто берегла время). Уселись на складные стулья. Молчим. Иногда это лучше слов.
Внизу шуршат листья. Где-то кричат дети. Под окном возится дворник, собирает шляпки тополей. На том самом балконе, куда я столько лет не решалась вывести цветочные ящики — боялась, что не приживутся, засохнут, замёрзнут. А сегодня открыла руки миру: вынесла из кладовки горшки, взялась за землю.
Олег засмеялся:
— Ты хочешь опять разводить петунии? Как тогда, в девяносто каком…?
— Хочу, — смеюсь в ответ. — Только теперь цветы будем выбирать вместе.
Он смотрит — теперь уже не в себя, а — в меня. Словно видит новую женщину или вспоминает ту, которая была когда-то.
В этот момент я понимаю: иногда не нужно ничего рушить и начинать с чистого листа. Иногда достаточно просто сказать друг другу правду. Или хотя бы — не врать. Дать себе и другому право на усталость, на тишину, на новые привычки.
На день я еду по рынку, перебираю ягодные лотки. Вечером варю варенье. На кухне пахнет мёдом, в воздухе летает лёгкая ностальгия. Олег заходит, обнимает сзади, зарывается носом в волосы — как в молодости.
Я не задаю больше себе вопросы «а правильно ли я живу?». Живу. Теперь уже — по-настоящему.
Вот и всё. История, где нет главных побед и громких поражений — всё просто: два человека решили снова попробовать заново. И — получилось.
Ещё почитать: