Самый русский разговор
Они уже час бродили в обнимку по вечернему саду, вспоминая студенческие годы. Умилялись и смеялись. Андрей вроде бы оттаял, глаза больше не напоминали два огарка.
Если бы да кабы...
– Знаешь, Марья, зря я разнюнился. Ты же, если разобраться, не в cоседнюю галактику сваливаешь. Адрес «Берёз» я знаю, так что буду навещать ваш чайник с печеньками на постоянной основе. И мысленное общение с тобой никто не отменял. Так что, жизнь продолжается.
– Оп-па, смотрите кто повзрослел! Не прошло и 935 лет… Рекорд!
Он задумался, уставившись в темноту.
– Блин, Марья, ты сегодня докопалась до самых глубинных пластов... Обалдеть, как же ясно я помню тот мост, когда впервые увидел тебя. Меня сперва в озноб бросило, потом ушатом кипятка ошпарило. Такой дивы я еще не видывал... И вроде чужая, а чувство, будто знал тебя всю жизнь. Э-эх, чёртов Романов! – он с досадой боднул головой. – Я физически намного сильнее его и мог уложить его на том мосту одним ударом, а тебя – под мышку и в ЗАГС. Но что-то, вернее, кто-то остановил меня. Бог от роковой ошибки уберёг… Не пустил меня на скользкую дорожку преступлений и наказаний… Я увёл бы тебя с собой и сразу женился. И документы выправил бы, бабла на хату раздобыл бы, и в вуз тебя определил бы. И бабушку твою нашёл бы. Но, по-любому, через неё о тебе пронюхал бы Романов и влез бы. Что я для него был? Пыль. Обычный студентик против олигарха и друга президента. И всё понеслась бы: делёж тебя, слёзы, побеги, погони… смерти, воскрешения… один в один.
Марья ловко встала на цыпочки и прицельно заглянула ему в глаза. С легкой грустью констатировала:
– Да, повторилось бы зеркально... Вот только законным мужем был бы ты, а в роли вечного любовника – он.
– Да мы оба с ним могли бы друг друга грохнуть, но в глубине души боялись божьего гнева. Эта дурацкая патовая ситуация, видимо, была прописана в нашем жизненном сценарии с самого начала. Наш личный ад – это кармическая прожарка, растянутая на тысячелетие.
Разминка перед судьбоносным разговором
Почувствовав философский разворот беседы, Марья тут же, как резвая белка, скакнула на новую ветку:
– Андрюш, а вот скажи на милость, что будет со всеми нами лет через семьдесят?
– Со всеми или конкретно с нашей грешной троицей?
– Со всеми и нами.
– Жизнь станет ещё наваристее и осознаннее. Как коньяк, который наконец-то добрёл до нужной кондиции.
Она высоко подпрыгнула и сцапала настырно круживший над ней красно-желтый, с зелёными прожилками, лапчатый лист платана размером с добрую сковородку. Повертела трофеем, пошлёпала им по спине Андрея.
– Милый, мы что, так и останемся в этих душных отношениях?
– А я лично не против. Когда необходимость плодить потомство наконец-то отомрет за ненадобностью, у нас наступит полный дзен в отношениях – без ревности, боли и этого вечного дележа.
– И так будет у всех?
– Абсолютное большинство так и останется существовать в рамках привычных пар и кланов. А вообще, – он вздохнул, – кто ж его знает? Но мы точно– случай клинический, подражанию не подлежащий. Ультра нетипичный.
– Значит, мы будем супер-тройкой, которую уже не засекретишь и все будут показывать на нас пальцем, мол, «вот же эти трое чудилы начудили». Или, того хуже, начнут слагать легенды.
– Скажи ещё – песни.
– Обалдеть! – она хлопнула в ладоши. – Ну, рассказывай ещё, о великий провидец, какие ништяки нам готовит грядущее Царствие Божие?
– Список длинный. Но для его оглашения мне требуется не меньше литра сбитня для активации умственной деятельности, – с напускной важностью изрёк Андрей.
– А робот Костька разве уже не официант?
– А, обойдусь!
И они пошли дальше, не разжимая рук, мерить неспешными шагами петлистые, облитые лунным сиянием дорожки двора, бора и берега речки.
– Итак, мой повелитель, я от тебя не отстану! Ночь тёплая, к душевности располагающая! Повторяю для тяжёлых на раскачку: что нас ждет в обозримом будущем? – спросила она, подставляя лицо ночному ветерку.
– А то ты не знаешь!
– А мне, может, хочется слушать твой невыносимо красивый, бархатный бас и задавать дурацкие вопросы. Ну и ты в нашей стране – главный эрудит. Так что, шевели извилинами, любимушкин.
Полёт на бревне
Андрей как-то сразу изнемог и опустился на ближайшую скамью-бревно. Марья примостилась рядом и прижалась к нему, как птенец. Он сорвал травинку и начал щекотать её руку, рисуя невидимые знаки.
Потом быстро сбросил свои туфли, подвернул брючины до колен, снял с неё ботинки, аккуратно устроил обувки в сторонке, щёлкнул пальцами, и бревно взлетело.
Марья от неожиданности взвизгнула и вцепилась в Андрея. Бревно попланировало немного в воздухе и плавно опустилось на озёрную гладь, напоминавшую стекло цвета индиго.
Христос – супер царь
– Понимаешь, Марья, всё идёт именно к тому, о чём твердили пророки, – начал монарх-патриарх, полоща ноги в парной воде. – После всей этой тягомотины с империями, войнами и вечной суетой на этой самой нашей родной планете установится, наконец-то, Царствие Божие.
– Гарантируешь?
– Зуб не даю, но все силы приложу. Как и ты. И править будет не какой-нибудь царь или государыня, а Сам Христос. Небеса спустятся к нам, станут ближе, чем эта травинка. И мы будем жить со Спасителем, как с самым близким другом. «Се, скиния Бога с человеками». Он будет здесь. Не как картинка в молитвослове, а вот так же реально, как эта вода – вот она, потрогать можно. Навсегда.
Марья нервно запустила пальцы в свои кудри, взъерошила, подняла вверх и отпустила, и они рассыпались по её плечам медным водопадом.
– Андрюша, я так счастлива! – с жаром выдохнула она. – Обожаю это звенящее словосочетание – «Царство Божие». От него сразу так становится надёжно и защищённо! Господи, хоть бы всё сложилось по Твоей воле!
Слёзы брызнули из её глаз без спроса. Она смахнула их краем подола и, всхлипнув, торопливо проговорила:
– Ну ладно, ты, Андрюшенька, не тормози, говори дальше!
– Людям больше не понадобятся горы указов и сводов правил. Закон Божий будет написан прямо в сердце у каждого. Прежде чем что-то сделать, человек полезет не в справочник, а внутрь себя и спросит: «Это угодно Богу? Или нет?» И услышит ответ. Чёткий и ясный.
Сковородки перекуём... в сковородки
Андрей сосредоточился и стал очень серьёзным.
– Войн не будет. Вообще. Даже домашних, со сковородкой в руках. Люди перекуют все свои мечи, которые у них спрятаны в сараях и сейфах, – на лопаты и серпы. Народности сольются в одну большую семью и общими силами превратят планету в сад, ещё более цветущий, чем нынешний...
Марья слушала, затаив дыхание. Слёзы горошинами катились по её щекам, на душе у неё было нервно-празднично.
– Никто никогда не будет плакать от горя, – продолжал Андрей, и его голос гудел, как царь-колокол. – Ни болезней, ни страданий, ни разлук, ни смерти. Люди просто забудут, что это такое. Вечная молодость, вечная блаженство – вот твой удел, Марья. И всех нас.
Яблоки, персики, апельсины – на одной ветке
– А как же… землепашество?– спросила она, по-детски сморщив лоб. – Овощи, фрукты?
– Конечно! Урожаи будем снимать сказочные. Круглый год. «Будут строить дома и жить в них, насаждать виноградники и есть плоды их». Труд останется, но не в тягость, а в радость. Надоело быть садоводом – завтра же станешь педагогом, художником или астрономом.
Города превратятся в дивные парки с невероятной архитектурой. Каждая семья, как и сейчас, будет жить в своём особняке, «под своей виноградной лозой». Всем всего хватит. Никто не будет завидовать или отнимать. «Не будут строить, чтобы другой жил, не будут насаждать, чтобы другой ел». Слово “эксплуатация” будет звучать так же дико, как “людоедство”, и останется разве что на страницах учебников по истории, но потом исчезнет и оттуда. На земле всем хватит места, ресурсов и благ. Недовольных не будет в принципе.
– А на одном дереве смогут расти, скажем, апельсины, яблоки, груши… Ну и сливы для полноты фруктовой тарелки?
– Законы биологии будут не просто улучшены, а кардинально преображены, как это чётко прописано в Библии: «се, творю всё новое». Биологические барьеры будут преодолены. Деревья смогут черпать жизненные силы не только из почвы, но и из животворящей энергии Бога, что сделает их способными производить разные плоды, не следуя строгой генетической программе.
Пожирание одних другими прекратится
– А что по зверям? – не дала передохнуть Андрею Марья. – Волки, львы?
– Все хищники подобреют. Волк и тигр будут пастись рядом с ягнёнком, а дитя будет водить их за холку. Лев станет есть сено, да ещё и нахваливать. Зло исчезнет как понятие, а вместе с ним уйдёт в небытие и агрессия в животном мире. Помнишь, как звери служили святым? Голодные, свирепые зверюги вроде львов, медведей и волков смирялись перед ними во имя Христа. Сергию Радонежскому мишка помогал брёвна носить. Святой Иероним вытащил занозу из лапы льва, и тот стал защитником отшельника. Вот так и будет. Все – друзья.
Спаситель, как обещано, – явится
– А Христа… мы увидим? Воочию? Когда я жила там, – Марья подняла залитое слезами лицо к небу, – Зуши брал меня с собой только до пятого плана. Христа там никто не видел, хотя все ощущали.
– А нам обещано! Он будет так близко, что успеет ответить на молитву, прежде чем ты её закончишь. «Они ещё будут говорить, и Я уже услышу». Можно будет подойти к Нему и спросить о чём угодно. И получить помощь. Сразу.
Христос: миллиарды в одном
– Андрей, а как Спаситель во Второе своё пришествие сможет одновременно появляться во множестве мест?
– Он не будет перемещаться или дробиться. Он будет присутствовать – везде и сразу. Вот как солнце. Его свет одновременно падает на лицо человека в Москве, на каждый лист дерева в Сибири и на волну в океане. Солнцу не нужно метаться между городами, летать с одного места к другому, чтобы быть везде. Его природа такова, что оно излучает себя одновременно во все стороны. Христос – такое же «тело-свет», не ограниченное пространством. Его явление будет подобно источнику света, заливающему всё разом.
– Законы физики перестанут работать?
– Это не нарушение законов физики, а их восхождение на качественно новый уровень, где действуют законы совершенной любви, которая по природе своей стремится к полному, ничем не ограниченному единению с возлюбленными. Само пространство станет качественно иным. Нынешнее – «кривое», оно разделяет и ограничивает. В преображённом мире, в «новом небе и новой земле», оно станет прозрачным для благодати. Это как трёхмерный объект, который являет себя в каждой точке двухмерной плоскости.
– Но как мы, люди, это вообще воспримем? Глаза наши не лопнут?
– Наше восприятие тоже обновится. Мы будем видеть духовные вещи так же ясно, как сейчас физические. И когда Он обратится к миллионам, каждый услышит это так, как будто слова сказаны лично для него. Это как если бы одна мелодия звучала для всех, но каждый слышал в ней именно свой мотив.
– А в каком виде Он появится? В хитоне, в облачении или, может, аки огненный столп?
– Думаешь, у Него на небесах гардеробная с разными костюмами? – усмехнулся Андрей. – Он явится в том облике, какой будет самым понятным для каждого. Святому – в ослепительном свете. Простому труженику – в образе такого же человека с усталым и добрым лицом. Учёному – как сама истина, чьё лицо сияет светом высшего Разума. А ребёнку – в самом безопасном и добром образе. Суть не в облике и не одежде. В тот миг, когда ты увидишь Его, ты просто узнаешь. Твоя душа крикнет: «Вот ОН! Тот, Кого я ждала всю жизнь. И ты забудешь про всё – и про хитон, и про тунику, и про огонь. Ты увидишь только Его лик. И это будет начало настоящей жизни.
– А если кто-то споткнётся, ошибётся, свернёт не туда?
– Как только недотёпа по неразумению свернёт в сторону греха, тут же услышит тихий голос за спиной: «Вот путь, иди по нему». Ненавязчивую подсказку. И неслух сразу же одумается и вернётся с кривой дорожки на прямую.
Башни технократии рухнут
– Человечество будет однородным?
– Нет, конечно, оно останется разноцветным, как и сейчас. Отголоски этносов сохранят особенности культур, но в плане духовности народности будут единым целым.
– В общем, слово “конфликт”, как я поняла, исчезнет из обихода и лексиконов.
– Именно. Зато слово “деликатность” станет нормой жизни. Никто никого не будет расстраивать, огорчать, мешать, нервировать, интриговать.
– А технологии? Роботы?
– Технократизм, служивший для войн и порабощения, будет сокрушен. “И на всякой горе высокой потекут потоки вод в день великого поражения, когда упадут башни”. Останутся лишь помощники в производстве и в быту. Но и они впоследствии сделаются архаикой, потому что человек сможет созидать силой мысли, энергией воли и импульсом желания. Вот как это делаем мы с тобой.
Семь солнц в одном
– Изменения в природе?
– Да, конечно. «Свет луны будет, как свет солнца, а свет солнца будет светлее всемеро».
– И что это значит?
– Тут без лекции не обойтись.
– Ну пожалуйста, Андрюш, не жадничай. У нас ещё полночи впереди. Семь солнц будут жарить с неба? Разжёвывай! Или одно, но всемеро более термоядерное!
– Ладно. Господь, конечно, вмешается и в жизнь небесных “люстр”. Но, дорогая, это пророчество из Исайи – не отчёт метеоролога, а поэтический образ грядущего преображения всего мироздания. Давай поднимемся от простой физики к высоким материям.
– Веди за собой, о просветлённый!
– Так вот, если бы всё было буквально, то всему живому пришёл бы мгновенный и жаркий конец. Но ключ – в контексте. Солнце – символ явного, мощного знания и самой жизни. Усиление в семь раз (число полноты) означает переход на новый уровень. Если сейчас мы видим всё, как сквозь мутное стекло, то тогда будем видеть суть вещей, их глубинную связь с Творцом. Это познание не будет ослеплять, а будет насыщать и радовать.
В Откровении сказано: «Нет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения; ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец». Это кардинально меняет картину! Речь не об усилении старых лампочек, а о появлении нового, первичного Источника – нетварной энергии божественной славы. Солнце и луна не отправятся на свалку, а станут проводниками этого света. Как хрустальный подвес на люстре – сам не светит, но красиво играет лучами, преломляя свет.
И этот новый свет не будет жечь и испепелять. Наше физическое солнце – термоядерный реактор, оттого и обжигает. А свет Божественной славы – он живительный. Не палит, а исцеляет, не старит, а обновляет, не разрушает, а обновляет.
Греховная повестка в раю никому не интересна. Полная амнистия
– Ночей вообще не станет? И ночная романтика схлопнется?
– Скорее, исчезнет сама дуальность «день-ночь». Не станет тьмы как символа страха, неведения и несовершенства. Взамен будет состояние вечного, ровного, ласкового «дня». Не как на Полярном круге, где от бессонницы сходят с ума, а как состояние полной ясности, покоя и радости, где просто не нужно прятаться во тьме.
– А что произойдёт с Луной? Будет сиять как нынешнее солнце? Здесь поподробнее, маэстро, – нетерпеливо завозилась Марья. – У нас там как-никак – база.
– Луна в библейской символике – это образ преходящего, слабого, отражательного знания. Она светит не своим светом. Усиление её света до солнечного означает, что всё тёмное, непонятное, сокрытое в нашей душе будет полностью прояснено и освещено. Исчезнут тайны, недомолвки, полутона. Не останется секретов, двусмысленностей. Вся душа, как и весь мир, будет пребывать в состоянии полной прозрачности и понимания.
Марья притихла, переваривая услышанное. Затем опять застрочил её пулемёт вопросов.
Куда денется грязь?
– Выходит, не останется ни одного паршивого тенёчка, чтобы можно было спрятаться и замыслить что-то мерзопакостное? Всё будет залито светом, как на операционном столе?
– Именно. Это будет мир, купающийся в совершенном Свете. Представь себе глубоководную рыбу, которую переселяют из мутной, холодной воды в кристально чистое, тёплое океанское течение, где нет ни грязи, ни хищников. Её первая мысль: «А как же я буду прятаться? Меня же сразу увидят и съедят!» А потом с ней происходит метаморфоза: жабры перестраиваются, кожа крепчает, больше не нужна слизь для защиты. Глаза начинают видеть не на два метра в мутной воде, а на километры в кристальной чистоте. Прятаться будет не от кого, потому что ты сама – часть этой новой, идеальной экосистемы. Потребность в укрытии исчезнет, потому что пропадёт угроза.
– Я правильно поняла, что исчезнет не тень, а желание в ней сидеть?
– Умница! «Замыслить мерзость» – это симптом болезни по имени грех. А в том мире мы будем полностью здоровы. Просто злых мыслей больше не возникнет, и прятаться в тени по углам, как пауки, не придётся. Исцелённая воля будет сама стремиться к добру, как компасная стрелка – на север. Творить добро станет так же естественно, как дышать.
– Здорово! Это прямо про тебя, Андрюш!
– Скорее уж про тебя, земляничка. Но кукушка и петух отменяются!
Андрей поднял в воздух бревно и опустил его аккурат рядом с их башмаками. Поводил руками над ступнями, они враз высохли. Монарх-патриарх обул Марью. Спросил:
– Черевички не жмут?
– Впору.
Он встал, размялся и снова уселся рядом, обняв Марью.
– И ещё... насчёт «выставлено на всеобщий обзор», – заговорил он снова, желая упредить уточняющий вопрос. Марья не терпела оборванности мыслей. – Звучит чуток зловеще, как приговор! Будто нас поместят на предметное стекло под микроскоп. На самом деле, – это будет освобождение. Сейчас мы носим маски, прячемся, потому что чего-то стыдимся, боимся осуждения и шантажа. А в том Свете исчезнет сам страх. Это будет не свет прожектора дознавателя, а Свет безграничной любви и принятия. В нём мы будем любимы со всеми нашими шрамами и тёмным прошлым. Быть полностью увиденным будет означать быть полностью понятым и прощённым. Укромных местечек для пакостей не останется, но это будет не тотальный контроль, а окончательное выздоровление. Как у больного туберкулёзом пропадает кашель – не потому, что ему запретили кашлять, а потому что лёгкие стали чистыми.
– Всё грязное и постыдное возьмёт и куда-то испарится?
– Грязь не будет заметена под ковёр или ещё как-то спрятана. Она будет преображена. Как навоз, который, будучи неприятен сам по себе, становится удобрением для розы.
– А память? Боли, предательства, подлости сами собой сотрутся?
– Память не сотрётся, а утратит свою жгучесть и ядовитость. Она станет свидетельством милосердия, а не источником стыда. Это будет мир не принудительной прозрачности, а добровольной и радостной ясности, где каждая душа, наконец, станет сама собой – без страха, позора и необходимости врать, притворяться и изворачиваться.
– Здорово, Андрюшка! Прямо... всё внутри поёт!
И Марья на порыве схватила и поцеловала его руку. А он на порыве сжал её крепче в своих объятьях и воскликнул:
– Представь себе самый ясный, тёплый и ласковый солнечный день. Никаких опасностей и перегревов. Мы сможем подставлять наши лица этому свету без всяких защитных кремов – и чувствовать себя лучше некуда.
– А искушения?
– Соблазны станут неактуальны. Рана на сердце человечества будет исцелена.
Чем сладость отличается... от сладости?
– Слушай, Андрюш! А не возникнет ли у хвостистов и обозников экзистенциальной тоски по старой доброй скверне? Не станут ли они ностальгировать по грязце? Достоевский ведь предупреждал: “Скверну все ругают, но все в ней живут, потому что там слаще”. Насколько свет божественный перебивает своей духовной сладостью ту, гнилую?
– Это, Марьюшка, наверное, главный и страшный вопрос на пороге рая. Он не о Боге, а о нас самих. Не окажемся ли мы в роскошной, но пресной тюрьме, лишённые любимого, хоть и ядовитого, наркотика? Гениальное предупреждение Достоевского – это не столько о теологии, сколько о нашей человеческой психологии. И ответ кроется не в том, чтобы ругать скверну, а в том, чтобы понять природу обеих «сладостей». Ну что, попробуем разобраться?
– Давай!
– Первая – это сладость больного. У человека с диабетом возникает дикая, животная тяга к сахару. Он вроде бы умом понимает, что это яд, но его извращённые рецепторы орут: «Дай! Это единственная отрада! Без неё – пустота!». И он тайком пробирается к сахарнице и поглощает отраву с наслаждением, замешанным на стыде. Или с жадностью ест торт, пончики, профитрольчики. Это «сладость» дефицита, саморазрушения, симптом болезни. Скверна – и есть та самая сахарница для души, больной грехом. Это суррогат, подделка под настоящую жизнь. Она даёт нам острый, концентрированный всплеск, который лишь на секунду заглушает внутреннюю боль отчуждения от Бога. Согласна?
– Ага! А вторая?
– Это сладость здоровья. Не взрыв на языке, а ровное, глубокое чувство благополучия во всём теле. Когда ты просыпаешься и чувствуешь: дышится легко, сердце бьётся ровно, каждая клетка наполнена силой и покоем. Эта сладость не вкуснее диабетического сахара – она качественно другая. Она не щекочет больные рецепторы, а исцеляет их. Она не вызывает привыкания, потому что это не допинг, а нормальное состояние. Свет божественный – это и есть сладость здоровья, только в масштабе всей личности.
– Так что конкретно ответить «обознику» насчёт утраченной скверны?
– Ностальгия будет. Но только на пути. Пока мы больны, мы будем скучать по нашему яду. Это неизбежно. Но в момент полного исцеления произойдёт не просто «перебивание» вкуса, а полная перепрошивка природы вкушающего. Тот, кто воскрес, с обновлёнными рецепторами души, будет смотреть на старый «сахар» с таким же отвращением, с каким здоровый человек смотрит на тухлое мясо. Страх «обозника» в том, что у него отнимут его «сладость» и оставят с пустотой. Нам надо терпеливо, на пальцах объяснять, что ему вернут ту сладость, для которой он и был изначально Богом создан. Ту, перед которой все греховные суррогаты – как глоток бензина по сравнению с чистой родниковой водой для умирающего от жажды.
Верните страдания!
– Андрюшенька, я, пожалуй, напишу по итогам наших посиделок брошюру для распространения. Кстати, на ту же тему Достоевский предупреждал о «подпольном парадоксалисте», который предпочитает своё высокое страдание – дешёвому счастью.
Андрей с лёгкой усмешкой почесал затылок.
– Да, это о тех, кто гордится своим мазохизмом, подводя под него солидную идеологическую базу. Так вот, представь, что мы берём этого парадоксалиста за руку и подводим к простому вопросу: «А что, если счастье окажется не дешёвым, а бесконечно более глубоким, сложным и творческим, чем твоё выстраданное страдание? Рай – это не убогая идиллия, а состояние полнейшей ясности, где отпадает сама почва для твоего парадокса».
Дожать до начала
Он замолчал, уставясь в звёздное небо. Марья поёжилась от предутреннего холода. Андрей снял пиджак и заботливо накинул его ей на плечи. И Марья вместе с теплом его тела, впитавшимся в ткань, почувствовала безграничную его любовь. Ей вдруг показалось, что она после долгой дороги сняла тяжёлые сапоги, натёршие ноги, и наконец-то дала им дышать. Мучительное напряжение сменилось тихим, усталым блаженством.
– И знаешь что, Марья? Самое главное! Угроза конца света, которая висела над нами тысячу лет, отступила. Надо чуток дожать… Ещё немного, и нас ждёт не конец, а начало. Начало Света. Настоящей, полнокровной, сияющей жизни.
Марья вскочила, завертелась юлой и закричала:
– Господи, хоть бы ничего не помешало! Хоть бы всё прошло гладко! Андрей, будем молить Бога помочь нам довести дело до сияющего финала!
Ни одна слеза не пропала даром
И, пулей взлетев с бревна, смеясь сквозь слёзы, она сделала в воздухе несколько безумных кувырков. Вернулась и приникла к Огневу, как к скале.
– Значит… наши муки, наши труды… не зря, Андрюшечка?
– Ни одна наша слеза не пропала не даром. Все наши старания и обетования пошли в дело.
– Но расслабляться ещё рано, не так ли?
– Ни в коем случае.
– И ты, отдав меня Святу, ускоренно работаешь над собой, внутренним?
Его лицо тут же омрачилось.
– Да, Марья, я сам… отдам тебя тому, кого ты любишь больше меня. Хотя я… люблю тебя больше, чем он.
Марья вздрогнула, как от удара. Сумасшедшая радость, пенившаяся в ней, вмиг схлынула, уступив место горькой тревоге.
– Ты сам в порыве предложил ему меня! Зачем?
– Потому что я виноват перед ним. И хочу искупить.
Она обняла его львиную голову и прижала к своей груди, и горячие её слёзы дождём полились на мягкие пшеничные пряди.
– Но ведь ты можешь передумать, Андрюш! Просто я знаю дальнейший сценарий. Он, поверив, что ты навсегда отказался от меня, через короткое время выпнет меня, потому что ему станет неинтересно. Драйв пропадёт...
– Нет, милая, он любит тебя до умопомрачения. Я покривил душой, когда сказал, что он любит тебя меньше, чем ты его и я тебя… Мой косяк. Тема закрыта. У нас есть остаток этой ночи. И я хочу, чтобы каждая её минута стала для тебя незабываемой.
Они оба, как по команде, закрыли глаза и с болезненным нетерпением тюкнулись друг в друга лбами, носами, щеками, губами, и никакие слова больше не понадобились.
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская