ДЕНЬ СЕДЬМОЙ.
Или тихая грусть дома.
Сегодня в доме тихо. Не та благодатная тишина, когда все дела переделаны, а дети, утомленные игрой, сладко сопят в своих кроватках. Нет. Тишина настороженная, выжидающая. Будто сам дом прислушивается к биению своего сердца и не находит привычного ритма.
Я с утра обходил все углы, проверял стены. Они холодные. Не от сквозняка, а от чего-то иного. Будто тепло, что копилось здесь годами, что впитывалось в бревна от смеха детского, от спокойных разговоров, от самой Машиной магии — его кто-то выпил до дна. Ощущение, будто тебя самого обокрали, вытащили из-под кожи самое ценное.
Вот он, диван, где Маша по вечерам книжки детям читает. Я всегда в это время устраиваюсь рядышком, в складке одеяла, и слушаю. Её голос — такой же тёплый и живой, как пламя в печи. А сегодня... сегодня на диване будто пелена лежит, серая и безжизненная. Я прикоснулся лапой — и отдёрнул: ощущение, как от холодной золы.
Больше всего боюсь за Машу. После того ритуала она ходит будто пустая. Не феячит, не напевает себе под нос, не переставляет по-своему, по-волшебному, горшки с цветами. Она просто... существует. А ведь именно её неуёмная энергия, её вера в чудо и была тем самым эликсиром, что не давал мне стариться. Без этого я чувствую, как годки мои снова тяжёлой гирей повисают на спине.
Сижу сейчас на своём любимом месте — на верхней полке в гардеробной, откуда весь дом как на ладони. Раньше отсюда доносилось до меня такое разнообразие чувств: легкое раздражение хозяина, уставшего с работы, беззаботный гомон детей, сосредоточенное бормотание Маши над заговором. Сейчас — тишина. Душевная глухота. И от этого страшно.
Я — Домовой. Я рождён от тепла очага и теплоты человеческой души. Без этого я всего лишь пыль на балке, скрип половицы. Я не просто наблюдаю за их миром. Я им живу. Их радость — это моя сила. Их печаль — это моя боль. А их пустота... их пустота грозит стать моим небытием.
Но. Я не сдамся. Я — Хозяин-Батюшка. Пока в этих стенах бьётся хоть одна живая, любящая сердца — мой дом будет стоять. Вечером, когда дети лягут спать, я спущусь к Маше. Сяду у её кровати и буду тихонько мурлыкать, как делал это, когда она болела в прошлом году. Она, может, и не услышит ушами, но душа-то её, тот самый нежнейший цветок, должна почувствовать.
Надо верить. Иначе кто же я тогда?
Продолжение следует...