— Лариса Михайловна, вы же понимаете, что без документов я не могу, — архивариус смотрела на меня сквозь очки с такой уверенностью, будто я пыталась украсть государственную тайну.
Я стояла в полутёмном коридоре провинциального архива и пыталась объяснить, зачем мне нужны бумаги на наш участок. Документы потерялись при переезде Максима в 2018-м, а теперь, шесть лет спустя, без них невозможно ни продать, ни оформить наследство.
— Я принесу паспорт, свидетельство о браке...
— Нужна доверенность от всех совладельцев.
Максим был в командировке в Новосибирске ещё неделю. Я вышла на улицу и поняла — опять всё застряло. Как всегда в моей жизни последние годы.
2020 год. Я работала бухгалтером в торговой компании уже восемь лет. Максим руководил складом в той же фирме. Нам обоим было за сорок, детей не было, квартира в спальном районе Казани постепенно превращалась в склад для вещей, которыми мы не пользовались.
Когда умер дядя Максима, оставив нам старый дом в деревне в ста километрах от города, я восприняла это как шанс. Не на огород — на перезагрузку. Продать городскую квартиру, переехать, начать что-то новое. Максим кивал, но без энтузиазма.
Мы приехали в Сосновку в апреле. Дом требовал ремонта, участок зарос, соседей почти не было — деревня медленно умирала. Тамара Ивановна жила через дорогу, единственная, кто остался после того, как остальные либо умерли, либо уехали к детям.
— Будете держать коров? — спросила она в первый же день, стоя у нашего забора с ведром в руке.
— Нет, мы просто хотим отдыхать здесь летом.
— Земля без дела — это грех, — сказала она серьёзно.
Тамаре Ивановне было семьдесят два. Она работала всю жизнь на почте, развозила письма и пенсии по деревням на велосипеде, даже зимой. Вышла на пенсию в шестьдесят пять, но велосипед не бросила — ездила в соседнее село за продуктами, потому что в Сосновке магазин закрылся пять лет назад.
Через неделю я уже помогала ей сажать картошку. Не потому что хотела — просто неудобно было отказывать. Тамара Ивановна приходила каждое утро с лопатой, рассказывала, что и как делать, и я копала. Максим отмалчивался, чинил крышу и забор.
К концу мая у нас было две гряды картошки, одна морковная, грядка с луком и участок под огурцы. Я смотрела на это и думала: зачем? Мы планировали газон, качели, может быть, небольшой прудик. Не огород, от которого убегали в город.
— Вы молодая ещё, работаете, конечно, — говорила Тамара Ивановна. — Но земля не подождёт. Весной посадишь — осенью соберёшь.
Июнь был жарким. Я приезжала на выходные, поливала грядки, убирала сорняки. Тамара Ивановна появлялась каждый раз, как по расписанию, с советами и инструментами. Она рассказывала про удобрения, про вредителей, про то, как важно вовремя окучивать.
Однажды я спросила:
— А дети вам не помогают?
— Сын в Москве, зарабатывает, — ответила она. — Приезжает раз в год, на день. Дел много у него.
Она сказала это без обиды, как факт. Я кивнула и продолжила полоть морковь.
К августу урожай вырос. Я копала картошку, складывала в ведро, и вдруг поймала себя на мысли: это приятно. Просто физически приятно — копать, вытаскивать клубни, чувствовать их вес в руках. Я не ожидала.
Тамара Ивановна принесла банку с вареньем.
— Из своей смородины. Попробуйте.
Мы пили чай на её крыльце. Она говорила про зиму, про заготовки, про то, что нужно будет подумать о теплице. Я слушала и думала: откуда у неё столько сил? Семьдесят два года, одна в пустой деревне, а она планирует, как будто впереди ещё полвека.
Осенью мы с Максимом серьёзно поссорились. Он хотел продать дом. Говорил, что это бессмысленно — ездить каждые выходные, тратить время на грядки, которые нам не нужны. Я возражала, но аргументов не было. Только смутное чувство, что здесь что-то важное, чего я пока не понимаю.
Зима 2020-2021 была долгой. Я думала о Тамаре Ивановне — как она там одна, в этом пустом селе, без соседей, без магазина. Несколько раз хотела позвонить, но не решалась. У нас не было близких отношений, только огородные советы.
Весной 2021 года я приехала в Сосновку раньше обычного — в конце апреля. Тамара Ивановна уже копала свой огород. Увидев меня, улыбнулась.
— А я думала, вы не приедете.
— Почему?
— Городские часто так. Один сезон — и всё, надоело.
Мы снова посадили картошку. Тамара Ивановна принесла рассаду помидоров, показала, как правильно высаживать. Максим приехал на день позже, молча установил теплицу, которую я заказала без его ведома.
Июль принёс первые огурцы. Я собирала их каждое утро, и это стало ритуалом — встать в шесть, выйти в сад, послушать птиц, сорвать несколько зелёных огурцов ещё с росой. В городе я никогда не вставала так рано.
Тамара Ивановна начала жаловаться на сердце в августе. Несильно, вскользь, между разговорами про фитофтору и подкормку. Я предложила вызвать врача.
— Да что вы, это возраст. Таблетки пью, всё нормально.
Но в сентябре ей стало хуже. Я приехала в субботу и увидела её сидящей на крыльце, бледную, с трясущимися руками.
— Сердце прихватило ночью. Сейчас лучше.
Я позвонила в скорую. Приехали через полтора часа — ближайшая больница в райцентре. Тамару Ивановну увезли. Перед отъездом она попросила:
— Лариса, полейте мои помидоры, пожалуйста. Они без воды погибнут.
Я поливала её огород неделю. Потом ещё неделю. Максим злился, говорил, что я трачу время на чужие грядки, когда свои запущены. Я не спорила — просто продолжала поливать.
Тамара Ивановна вернулась через три недели. Слабая, но живая. Я помогла ей дойти до дома, принесла продукты, которые купила в райцентре.
— Спасибо вам, — сказала она. — Сын приехать не смог, работа у него.
Октябрь был тёплым. Я приезжала каждые выходные, помогала Тамаре Ивановне закрывать огород на зиму. Максим перестал ездить — говорил, что устал, что ему нужен нормальный отдых, а не копание в земле.
В ноябре Тамару Ивановну снова увезли. На этот раз она не вернулась. Инсульт. Я узнала об этом от соседки из соседней деревни, которая иногда заезжала к Тамаре Ивановне.
На похороны приехал сын. Мужчина лет сорока пяти, в дорогом пуховике, с телефоном в руке. Он стоял у гроба три минуты, потом вышел покурить. Я видела, как он разговаривал по телефону, смеялся, обсуждал какую-то сделку.
После похорон он подошёл ко мне.
— Вы соседка? Спасибо, что помогали матери.
Я кивнула. Он протянул мне банку варенья.
— Возьмите на память.
Через месяц дом Тамары Ивановны продали. Новые хозяева не появлялись — купили как дачу, для летнего отдыха. Огород зарос к весне.
Я смотрела на это из окна нашего дома и не могла понять, что чувствую. Злость? Жалость? Пустоту?
Максим сказал:
— Видишь? Вот так всегда. Люди стараются, а потом всё зарастает травой.
Весной 2022 года я не стала сажать огород. Приезжала раз в месяц, косила траву, следила, чтобы дом не разваливался. Максим предложил продать — я согласилась.
Но покупателей не было. Деревня умирала, дома стояли пустые, дороги разбиты. Кому нужна разваливающаяся изба в ста километрах от города?
К лету я поймала себя на том, что скучаю по грядкам. По утренним огурцам, по запаху земли, по ощущению, что делаешь что-то настоящее. В городе, в бухгалтерии, я проводила дни за цифрами, которые ничего не значили.
Но возвращаться к огороду не хотелось. Тамара Ивановна отдала этой земле всю жизнь — и что? Умерла одна, дом продали, огород зарос. Какой смысл вкладывать силы во что-то, что исчезнет через год после твоей смерти?
Осенью 2022-го мы окончательно решили продавать. Нашёлся покупатель — мужчина из Казани, искал дешёвую дачу. Торговались долго, в итоге сошлись на цене вдвое ниже, чем я рассчитывала.
Перед продажей я приехала последний раз. Прошлась по участку, где два года назад мы с Тамарой Ивановной сажали картошку. Трава по пояс, крапива у забора, теплица покосилась. Я стояла посреди этого запустения и думала: правильно ли я поступаю?
Тамара Ивановна верила, что земля не должна пустовать. Что труд даёт смысл. Что человек должен оставаться человеком. Но она осталась человеком — и умерла в одиночестве. А я? Я просто устала.
Документы на продажу оформили в январе 2023-го. Деньги перевели на счёт. Максим облегчённо вздохнул:
— Наконец-то избавились от этой головной боли.
Я промолчала.
Через полгода Светлана, моя коллега по работе, купила дачу. Показывала фотографии, восторгалась, рассказывала про планы — грядки, теплицу, ягодные кусты. Я слушала и кивала.
— Ты ведь тоже дачу продала? Не жалеешь? — спросила она.
— Нет.
Это была правда. Я не жалела. Но иногда, особенно летом, когда жара стояла в городе, я вспоминала утренние огурцы. Запах земли. Руки Тамары Ивановны, уверенно копающие грядки. Её веру в то, что всё это имеет смысл.
А потом вспоминала её сына с телефоном у гроба. Заросший огород. Пустой дом, проданный через месяц после похорон. И понимала: я сделала правильный выбор.
Земля берёт всё, что ты ей даёшь. Силы, время, надежды. А взамен — только урожай, который сгниёт, если некому его съесть. Тамара Ивановна всю жизнь кормила землю. Земля её не спасла.
Сейчас, в 2024-м, я всё ещё работаю бухгалтером. Максим всё ещё на складе. Живём в той же квартире, только теперь она кажется просторнее — нет вечных мыслей о том, что нужно ехать на дачу, поливать, копать, строить.
Недавно проезжала мимо Сосновки — ехала в командировку в соседний район. Свернула, посмотреть. Наш бывший дом стоял с заколоченными окнами. Новый хозяин так и не приехал. Участок зарос полностью.
Дом Тамары Ивановны тоже пустовал. Крыша провалилась, забор упал. Огород исчез под бурьяном.
Я постояла пять минут и уехала. Больше туда не вернусь.
Иногда думаю: может, Тамара Ивановна была права. Может, смысл не в результате, а в самом процессе. В том, что ты делаешь каждый день, даже если никто этого не оценит.
Но чаще думаю: смысл должен быть виден не только тебе. Иначе это просто самообман. Красивая история, которую ты рассказываешь себе, чтобы не признать — ты потратил жизнь впустую.
Тамара Ивановна потратила семьдесят два года на то, чтобы её сын приехал на один день в год. На то, чтобы огород зарос через месяц после её смерти. На то, чтобы дом продали, не задумываясь.
Я потратила два года на то, чтобы понять: мне это не нужно. Земля не лечит. Она просто требует. И ничего не даёт взамен, кроме иллюзии, что ты что-то строишь.
А строишь ты только то, что исчезнет. Как огород Тамары Ивановны. Как наши грядки. Как вся Сосновка, которая умирает, дом за домом.
Максим недавно предложил купить квартиру побольше. Я согласилась. Мы копим. Это конкретная цель, конкретный результат. Не огород, который зарастёт. Не дом, который развалится. Квартира в городе, которую можно продать, сдать, оставить кому-то.
Это честнее. Чем копать землю, притворяясь, что это что-то значит.