Представлял, как Лена, моя жена, встретит меня в прихожей, от нее будет пахнуть корицей и чем-то неуловимо домашним. Мы поужинаем, посмотрим какой-нибудь дурацкий сериал и просто будем рядом. Это простое счастье было для меня всем. В последние месяцы я много работал, мы с Леной почти не виделись, и я остро чувствовал, как скучаю по ней, по нашему тихому мирку.
Наконец стрелка дернулась, и я с облегчением выключил компьютер. В кармане завибрировал телефон. Мама. Я улыбнулся. Она всегда звонила в это время, чтобы убедиться, что я тепло одет и не забыл поужинать. Иногда ее забота была чрезмерной, доходящей до навязчивости, но я привык. С тех пор как не стало отца, я был ее единственной опорой, ее светом в окне. Лена, к счастью, это понимала и никогда не жаловалась, хотя я видел, что порой ей было непросто.
— Да, мам, привет, — бодро ответил я, накидывая пальто.
Но вместо привычного «Сыночек, как ты?», я услышал сдавленные рыдания. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район ледяных от ужаса пяток.
— Мама? Что случилось? Ты в порядке?
— Кирилл… сынок… — ее голос срывался, задыхался. — Это… это ужасно… Я не знаю, что делать…
— Мама, успокойся, дыши. Что произошло? Где ты?
— Я дома… одна… Она… она только что ушла… Твоя Лена… — Мать снова зашлась в плаче, но на этот раз в ее голосе звенели истерические, обвиняющие нотки. Мое сердцебиение замедлилось, ледяной страх сменился недоумением. Лена? Что она могла сделать?
— Что Лена? Мам, объясни толком, я ничего не понимаю. Она была у тебя?
— Была? Она ворвалась! Как фурия! Как ненормальная! Кричала, размахивала руками! Я думала, она меня ударит, сынок! Я так испугалась! — каждое слово было пропитано такой неподдельной трагедией, что я почти видел эту сцену перед глазами. Моя тихая, спокойная Лена, которая говорит-то всегда вполголоса, врывается и кричит. Абсурд.
Что-то не сходится. Лена не способна на такое. Она мухи не обидит. Может, мама преувеличивает? У нее бывает.
— Мам, успокойся, пожалуйста. Зачем она приходила? Что ей было нужно?
— Она… она пришла за своим золотом! — выкрикнула мать с новой силой. — За этими своими сережками и цепочкой! Представляешь, какой позор! Явилась без приглашения, ворвалась в мою спальню, открыла мою шкатулку и просто… просто забрала! Как будто я воровка какая-то!
Я замер с ключами от машины в руке. Золото. Я вспомнил этот гарнитур. Старинный, еще прабабушкин, который достался Лене в наследство. Она его почти не носила, очень берегла. Память.
— Мам, подожди. А как ее золото оказалось у тебя в шкатулке?
На том конце провода повисла короткая, но очень выразительная пауза.
— Ну… я просто взяла поносить, — с капризной, детской обидой в голосе ответила мать. — Я же на юбилей к тете Вале собиралась, хотела выглядеть прилично. А она что, обеднела бы? Подумаешь, на один вечер взяла. Я бы вернула! А она устроила такой скандал! Она ненормальная, сынок, я тебе клянусь! Ты должен что-то сделать! Она меня унизила в моем же доме!
Я стоял под дождем, не замечая холодных капель, стекающих за шиворот. Внутри все смешалось. Жалость к матери, ее дрожащий голос, ее страх — все это было таким настоящим. Но с другой стороны — Лена. Моя Лена. И ее прабабушкино золото, которое она хранила как святыню. Взяла поносить? Не спросив? Это же не просто бижутерия. Это память. Мама не могла не знать, как это для Лены важно.
— Хорошо, мам. Я еду домой. Я со всем разберусь. Просто постарайся успокоиться, выпей чаю. Я скоро позвоню.
Я сел в машину, и перед глазами все плыло. Картина, нарисованная матерью, была яркой, убедительной, полной праведного гнева оскорбленной женщины. И я, воспитанный в парадигме «мама всегда права», почти поверил. Почти. Но где-то на задворках сознания скребся маленький, настырный червячок сомнения. Он напоминал мне, как Лена однажды искала свой новый шелковый платок, который потом «случайно» нашелся у мамы в шкафу. Как «потерялись» серебряные ложечки из нашего свадебного сервиза, а потом я мельком видел одну из них у мамы на кухне. Каждый раз находились какие-то объяснения: «Ой, а я думала, это мой», «Завертелась и случайно прихватила». Лена молчала, лишь грустно улыбалась. А я… я не хотел верить. Проще было списать все на мамину рассеянность. Проще было не создавать конфликт.
Дорога домой показалась мне вечностью. Дождь барабанил по крыше, сливаясь с гулом в моей голове. Я пытался набрать Лене, но ее телефон был отключен. Тревога нарастала с каждой минутой. Что, если мама права? Что, если у Лены сдали нервы? Последние месяцы были тяжелыми для нас обоих. Может, я чего-то не замечал? Может, довел ее своим вечным отсутствием? Чувство вины неприятно заворочалось внутри.
Я влетел в квартиру, готовый ко всему: к крикам, слезам, битой посуде. Но меня встретила оглушающая тишина. Только в прихожей на полу стояли мокрые Ленины сапоги, а рядом валялся скомканный зонт. В воздухе пахло дождем и озоном.
Я нашел ее в спальне. Она сидела на краю нашей кровати, спиной ко мне, ссутулившись. Такая маленькая и беззащитная. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку. На тумбочке рядом с ней лежала бархатная коробочка. Та самая.
— Лен? — тихо позвал я.
Она вздрогнула и медленно обернулась. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли темные тени. Она выглядела невероятно уставшей.
— Ты дома, — ее голос был тихим и хриплым.
— Мама звонила, — сказал я, не зная, как подступиться. — Она… она очень расстроена.
Лена горько усмехнулась. Это была не ее улыбка. Это был просто оскал боли.
— Расстроена? — переспросила она. — Да, представляю. Наверное, рассказала тебе, как я, бешеная фурия, ворвалась к ней и ограбила ее среди бела дня?
Ее слова почти в точности повторяли мамины, но интонация была совсем другой. В ней не было истерики, только бездонная, выжигающая все внутри горечь.
— Она сказала, что ты кричала… что ты…
— Я не кричала, Кирилл, — тихо перебила она. — У меня просто не было на это сил. Я вошла, поздоровалась, спросила, может ли она вернуть мои вещи.
Она сделала паузу, провела рукой по крышке коробочки.
— Знаешь, что она мне ответила? Она посмотрела на меня так, будто я попросила у нее почку. Сказала: «Какие еще вещи? Девочка, ты ничего не путаешь?» Она сделала вид, что не понимает, о чем я. Стояла и смотрела на меня пустыми глазами.
Я молчал. Этот сценарий казался куда более правдоподобным, чем тот, что нарисовала мама. Стояла и смотрела пустыми глазами… Да, это было на нее похоже. Сделать невинное лицо и до последнего отрицать очевидное.
— А потом? — спросил я, садясь рядом с ней на кровать.
— А потом я сказала: «Валентина Петровна, я знаю, что они у вас. Я просто хочу забрать свое». И тогда она изменилась в лице. Начала причитать, что я ее не уважаю, что я ее подозреваю в чем-то ужасном. Что она просто хотела «сохранить» их для меня, потому что я такая растяпа, могу потерять.
Лена подняла на меня глаза, и в них стояли слезы.
— Кирилл, она назвала меня растяпой! И говорила это с такой заботой в голосе, что мне на секунду стало стыдно. Будто это я виновата. Но потом я увидела на ее комоде, рядом с ее фотографией, мою шкатулку для украшений. Ту, что ты мне дарил на восьмое марта. Она даже ее забрала! Просто взяла с моего туалетного столика! Наверное, когда заходила на прошлой неделе, пока я была в душе.
Меня словно током ударило. Я вспомнил. Мама заезжала в среду, привозила свои фирменные пирожки. Лена тогда как раз вышла из ванной с полотенцем на голове. Мама сидела в комнате, ждала ее. «Просто любуюсь, как вы хорошо устроились», — сказала она тогда. Любуется…
— Я подошла к комоду, — продолжила Лена, ее голос дрожал все сильнее, — открыла шкатулку, а там… там мои сережки и цепочка. И еще… еще твой подарок. Часы, которые ты мне на годовщину подарил.
Меня накрыло волной холодного гнева. Часы. Я про них совсем забыл. Дорогие, я долго на них копил. Я собственными глазами видел, как Лена убирала их в ту самую шкатулку, потому что ремешок нужно было укоротить.
— Она и часы взяла? — прошептал я.
— Да. Они просто лежали там, среди ее побрякушек. Я молча взяла коробочку, положила ее в сумку. А она смотрела на меня и шипела мне в спину: «Неблагодарная! Я тебе не чужой человек! Могла бы и поделиться! Жалко тебе для матери?!» Для какой матери, Кирилл? Я ей не дочь! И это вещи моей прабабушки!
Она больше не могла сдерживаться и заплакала. Тихо, беззвучно, просто роняя крупные слезы на свои руки. Я обнял ее, прижал к себе. Ее хрупкое тело содрогалось. И в этот момент пазл в моей голове окончательно сложился. Все эти «случайно потерянные» вещи, мамины двусмысленные комплименты Лене в стиле «Ой, какое платьице дорогое, не на мою пенсию», ее постоянные жалобы на то, как ей одиноко и как все ее забыли. Это не было рассеянностью. Это была тщательно выстроенная система манипуляций, мелкого воровства и эмоционального шантажа. А я, слепой идиот, годами этого не замечал. Или не хотел замечать.
Я гладил Лену по волосам и чувствовал, как внутри меня закипает ярость. Не на Лену. На себя — за свою слепоту. И на мать — за ее чудовищную, эгоистичную ложь. Она не просто взяла чужое. Она пыталась выставить мою жену сумасшедшей, разрушить наш брак, очернить ее в моих глазах.
— Тише, тише, моя хорошая, — шептал я. — Теперь все будет по-другому. Я обещаю.
И я знал, что это не пустые слова. Туман рассеялся. Я должен был немедленно ехать к матери. Не для того, чтобы ругаться. А для того, чтобы посмотреть ей в глаза и услышать правду из ее уст. Я должен был увидеть это своими глазами.
Я усадил Лену на кухне, заварил ей ромашковый чай.
— Я сейчас вернусь, — сказал я твердо. — Я должен с ней поговорить.
— Не надо, Кирилл, — покачала она головой. — Это бесполезно. Она никогда не признается.
— А мне и не нужно ее признание. Мне нужно кое-что другое. Поехали со мной. Пожалуйста.
Лена посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и, кажется, увидела во мне что-то новое. Какую-то стальную решимость, которой раньше не было. Она молча кивнула.
Дорога до маминого дома заняла десять минут, но для меня они растянулись в вечность. Мы ехали молча. Я крепко сжимал руль, а Лена смотрела в окно. Я знал, что ей страшно и неприятно снова видеть мою мать, но она поехала. Ради меня. И это придавало мне сил.
Мать открыла дверь почти мгновенно, будто стояла за ней и ждала. На ее лице была маска страдания, глаза красные и опухшие. Увидев за моей спиной Лену, она картинно отшатнулась.
— Зачем… зачем ты ее привел? — простонала она, прижимая руку к сердцу. — Сынок, она же опасна!
— Здравствуй, мама, — сказал я ровным, холодным голосом, которого сам от себя не ожидал. — Мы войдем?
Мы прошли в гостиную. Мать суетилась, предлагала чай, пыталась взять меня под руку, но я мягко высвободился. Лена села в кресло в углу комнаты, сжавшись в комок, и молчала.
— Мама, давай без театра. Расскажи мне еще раз, что произошло. Только правду.
— Сыночек, да как ты можешь! — снова запричитала она. — Я же тебе все рассказала! Она ворвалась, кричала…
— Соседи ничего не слышали, — спокойно прервал я ее. — Я только что говорил с тетей Ниной из квартиры номер двенадцать. Она весь день была дома. Говорит, у тебя было тихо.
Мать замерла. Ее глаза забегали.
— Ну… она не то чтобы кричала… она говорила очень зло! С угрозой!
— И дверь она не выламывала? Замок на месте, я проверил. Значит, ты сама ей открыла.
— Да я… я не знала, что это она! Я думала, почтальон! А она как шагнула внутрь…
Каждое ее слово было новой ложью, неуклюжей и жалкой. Она путалась в показаниях, как нашкодивший ребенок. В этот момент я впервые за всю жизнь почувствовал к ней не любовь и не жалость, а какое-то холодное отчуждение.
— Мама. Где часы? — спросил я в упор.
Она вздрогнула так, будто я ее ударил.
— Какие… какие часы? — пролепетала она, ее лицо стало пепельно-серым.
— Часы, которые я подарил Лене на нашу годовщину. Они были в шкатулке вместе с сережками. Лена забрала только фамильное золото, часы она не тронула. Так где они?
Наступила звенящая тишина. Лена в кресле подняла голову и смотрела прямо на меня. В ее глазах было удивление. Этого не было в ее рассказе. Это была моя последняя, отчаянная проверка. Если мать сейчас отдаст часы, значит, она просто заигралась. Но если нет…
Мать молчала, глядя то на меня, то на Лену. И тут ее лицо исказилось. Маска страдалицы слетела, и под ней оказалось злое, перекошенное от ненависти лицо чужого мне человека.
— Ах, вот оно что! — зашипела она, указывая на Лену дрожащим пальцем. — Это все она! Накрутила тебя! Настроила против родной матери! А ты и уши развесил!
— Мама, просто ответь. Где часы?
— Да нет у меня никаких часов! — взвизгнула она. — Придумала она все! И золото свое сама спрятала, чтобы меня обвинить! Она всегда меня ненавидела! Потому что я тебя люблю больше, чем она!
И в этот момент Лена тихо сказала из своего угла:
— Валентина Петровна, а зачем вы подменили камни в сережках?
Мать застыла с открытым ртом. Я непонимающе посмотрел на Лену.
— Что?
Лена встала, подошла к столу и аккуратно открыла бархатную коробочку, которую все это время держала в руках.
— Я не сразу заметила. Только дома, когда свет упал. В бабушкиных сережках были натуральные гранаты, темные, почти вишневые. А эти… — она подцепила ногтем сережку, — это простое стекло. Они блестят по-другому. Вы забрали оригинал, а вставили дешевую подделку. Где настоящие сережки, Валентина Петровна?
Я посмотрел на мать. Ее трясло. Она смотрела на сережки как на змей. Вся ее уверенность, весь ее праведный гнев испарились. Остался только мелкий, животный страх быть пойманной. Она схватилась за голову.
— Я… я не знаю… Я их отдала в чистку… ювелиру… Он, наверное, подменил! Это он! Мошенник!
Это было так жалко, так нелепо, что мне стало невыносимо стыдно. Стыдно за нее. За себя. За все эти годы слепоты.
Я молча взял Лену за руку. Ее пальцы были ледяными.
— Мы уходим, — сказал я.
— Сынок, постой! Куда ты? Не бросай меня! — закричала она нам в спину. — Она тебя околдовала!
Мы вышли на лестничную площадку и закрыли за собой дверь, отсекая ее крики. В лифте Лена прислонилась ко мне и тихо сказала:
— С часами ты хорошо придумал. Я даже поверила, что оставила их там.
— Я просто должен был убедиться, — ответил я, обнимая ее. — Теперь я все понял.
Мы вернулись домой совершенно опустошенными. Лена сразу пошла в душ, а я остался на кухне, тупо глядя в темное окно. Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Сынок, прости меня, я не знаю, что на меня нашло. Бес попутал. Я все верну. Только не бросай меня одну».
Я положил телефон экраном вниз. Простить? А что прощать? Что она годами обкрадывала нас? Или что пыталась разрушить нашу семью? Или то, что подменила фамильную драгоценность, память о Лениной прабабушке, на дешевую стекляшку?
Лена вышла из ванной, закутанная в махровый халат. Она молча достала из шкафа маленькую деревянную шкатулку, свою, из которой пропали вещи, и высыпала на стол содержимое маминой коробочки. Среди позолоченной бижутерии и пластмассовых бус я вдруг увидел кое-что знакомое. Маленький серебряный кулон в виде ангелочка.
— Смотри, — тихо сказала Лена.
— Это же… это же твой кулон, — удивленно произнес я. — Я думал, ты его потеряла лет пять назад. Ты так расстроилась тогда.
— Я тоже так думала, — ответила Лена. — А он, оказывается, все это время был у нее. Вместе со всем остальным.
Она отодвинула кучку маминых украшений и указала на дно шкатулки. Там, под бархатной подложкой, что-то лежало. Лена аккуратно подцепила край ткани, и мое сердце замерло. Там, в тайном отделении, лежали настоящие сережки с темно-вишневыми гранатами. И мои часы. И шелковый платок. И даже те самые серебряные ложечки.
Я смотрел на это сокровище, украденное у нас по мелочи за долгие годы, и не мог вымолвить ни слова. Она не просто «брала поносить». Она систематически, планомерно забирала себе все, что ей нравилось. Все, что было дорого Лене.
— Она не собиралась ничего возвращать, — прошептала Лена. — Она просто забирала нашу жизнь по кусочкам.
В этот момент я понял, что ничего уже не будет как прежде. Дело было не в золоте и не в часах. Дело было в тотальном, всепоглощающем предательстве со стороны самого близкого, как мне казалось, человека. Она не просто лгала. Она жила в этой лжи, упиваясь своей безнаказанностью и моей слепой сыновней любовью.
Прошла неделя. Мать звонила каждый день, по десять раз. Я не брал трубку. Она писала сообщения, полные раскаяния, потом угроз, потом снова мольбы о прощении. Я удалял их, не читая. Потом она начала звонить Лене. Лена молча заблокировала ее номер. В один из вечеров она сказала мне, глядя прямо в глаза: «Кирилл, я не смогу жить, зная, что она в любой момент может войти в наш дом. Я не смогу так». И я понял ее.
На следующий день я сменил замки в нашей квартире. Это было странное чувство. Словно я закрывал дверь не только от незваных гостей, но и от целой части своей прошлой жизни. От иллюзий, в которых я так долго и с таким комфортом жил.
Я не перестал любить свою мать. Где-то очень глубоко, под слоями обиды, гнева и разочарования, она все еще была моей мамой, которая читала мне сказки на ночь и пекла самые вкусные в мире пирожки. Но я больше не мог позволить ей разрушать мою собственную семью. Я выбрал Лену. Я выбрал наше общее будущее. Я выбрал правду, какой бы болезненной она ни была.
С тех пор прошло несколько месяцев. Мы с Леной все так же живем в нашей маленькой двушке. Она снова смеется, и от нее снова пахнет корицей, когда я прихожу с работы. Иногда по вечерам мы сидим на кухне, пьем чай и просто молчим. И в этой тишине нет больше напряжения, нет недосказанности. Есть только мы. И этого оказалось вполне достаточно для счастья.