Глава 2.
В час дня курьер доставил заказ — изящный торт с фруктами, шоколадом и сливками и пару душистых осетинских пирогов с сыром и зеленью и мясом. В моем кабинете, обычно пропахшем пылью веков и старой бумагой, вдруг запахло настоящей, праздничной жизнью: сладким кремом, свежим тестом, чем-то беззаботно-домашним. Я включила электрический чайник, его ровное гудение наполнило комнату, достала из ящика заветную банку хорошего крупнолистового чая «Молочный улун», припрятанную для особых случаев, заварила его в большом фарфоровом чайнике, накрыла стол бумажными салфетками с веселыми узорами и позвала коллег.
Мои коллеги... они все мне годились в мамы или в старшие сестры. Мудрые, спокойные, на своих местах. Все пятеро быстро пришли со своими кружками и бокалами для сока. Они, их искренние улыбки и теплые, идущие от сердца поздравления, делали этот день по-настоящему моим, отвоевывая его у грядущего вечера.
Только все расселись, я еще не успела наполнить бокалы душистым солнечным чаем, как в дверь вошел наш босс, Михаил Алексеевич. Мужчина возраста моего отца, но с совершенно иным, живым и горящим взглядом. Увлеченный своим делом, он, казалось, жил и дышал библиотекой, ее тишиной и мудростью.
— Хотели без меня? — улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он направился ко мне.
— Поздравляю, Лилечка! Счастья тебе и, конечно, любви! Без нее какое счастье? Верно? — Он обвел взглядом своих возрастных сотрудниц, и те согласно закивали улыбаясь. — Это тебе! — он протянул мне шикарный букет из белых роз и гортензий и красивый пакет.
Внутри лежал шелковый шарф. Невообразимо голубой, цвета летнего неба после грозы, с яркими, словно всплески акварели, пятнами абстрактного узора. Дорогой, от известного, модного сейчас бренда. И маленькая изящная коробочка с духами, тоже писк сезона, с ароматом, о котором я лишь читала в глянцевых журналах.
— Ой! Спасибо! Только... — я смутилась до корней волос, ощущая жар в щеках. Такие подарки не вписывались в мой строгий, «приличный» мир.
— Никаких «только»! — Михаил Алексеевич ловко достал шарф и легким, воздушным движением накинул мне на плечи. — Под твои глаза. Красиво же! — Его взгляд был искренним и одобряющим. — А это нам! — он поставил на стол бутылку ш@мпанского, что вызвало одобрительный гул.
Посидели хорошо, тепло и по-настоящему весело. Смех звенел, колокольчиком отражаясь от высоких потолков, а пузырьки ш@мпанского щекотали нос, даря легкое, забытое головокружение. А потом меня, как именинницу, торжественно и с шутками выпроводили домой раньше времени.
А вот идти домой мне абсолютно не хотелось! Мысль о предстоящем вечере сжимала сердце холодным комом. Опять эти гости родителей — не мои, мамины вечные испепеляющие взгляды и замечания, молчаливое одобрение отца... Все это ждало меня там, в стенах «памятника архитектуры».
Я пошла не домой, а свернула в аллею старого парка, и просто пошла. Без цели, без маршрута. Пятничный день еще не отпустил основную массу людей с работы, и в парке было тихо и пустынно. Кроны вековых лип и каштанов смыкались над головой, создавая живой, шелестящий свод, спасая от полуденной жары. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на песчаных дорожках причудливые золотистые узоры.
Шла и прокручивала свою жизнь, как старый, поблекший немой фильм. Кадр за кадром. Мне пятьдесят, а я... я ничто и никто! Плыву по течению, как опавший лист, как щепка. С самого рождения. Да и родилась-то, думаю, только потому, что НАДО. Ох, это ненавистное, давящее слово — НАДО! А еще ДОЛЖНА, ОБЯЗАНА... Я бы с огромным удовольствием вычеркнула их из лексикона, запретила, как запрещают опасные вирусы. Но... слова не виноваты. Виноваты те, кто их произносит, для кого они — высшие заповеди, заменившие собой живые чувства.
Родилась я в семье, где все были значимыми людьми, монументами в своих нишах. Бабушка с дедом по материнской линии водили дружбу аж с самим Сталиным. Ну, как дружбу — встречались, их фотография была святыней в серванте и в музее Революции, которого уже нет. Они были в партизанском отряде, горели в пламени революции и войны. Родина наградила их не только орденами, но и персональными пенсиями, сделав их живыми реликвиями. Родители отца — все ученые, «соль земли». Папа в свое время сменил деда и возглавил наш пединститут. Он у нас историк, человек-эпоха. Он почетный гражданин города, заслуженный деятель просвещения , да и много других у него наград и званий. Мама в том же ВУЗе преподавала философию, видя мир через призму строгих категорий и законов.
А я... я была их проектом. Сколько себя помню, я не жила — я училась. В три года — буквы, в пять — беглое чтение и сложные вычисления. Школа, из первого класса — сразу в третий. А дальше — бесконечный марафон: художественная школа, музыкальная, гимнастика. Вот с гимнастикой у нас не сложилось — я упала. Одна-единственная неудача, и дорога была закрыта. Зато можно было больше читать. Мне составлялись списки для прочтения. У нас огромная библиотека дома. Дома... этот дом... он никогда не был для меня домом. Я никогда не спешила туда. Это была моя клетка. Пятикомнатная, светлая, с высокими потолками, но клетка. В ней у меня была своя комната, большая, с двумя окнами и балконом, выходящим в парк. Но я никогда не чувствовала себя в ней хозяйкой. Каждая вещь лежала на своем, утвержденном мамой месте. Она всегда знала, как лучше.
Я для них была не игрушкой, нет. Скорее, сосудом, который они усердно наполняли тем, что считали нужным, не спросив, хочу ли я этого питья. Все должно было быть идеально! От порога до меня, последнего штриха в этой безупречной картине.Наша семья всегда считалась безупречным идеалом.
Детский сад был запрещен — там я могла «заразиться» дурным, низким, непотребным. У меня была няня. Высокая, сухая, как щепка, дама с лицом бухгалтера, ведущего строгий учет ошибкам. Мама вышла на работу через месяц после моего рождения — нельзя было выпадать из научной жизни. Еще были репетиторы. Иностранные языки — английский, немецкий, французский — я начала изучать одновременно с русским, мой детский лепет должен был сразу становиться полновесной, правильной речью.
Сейчас, обладая этим багажом, я могла бы с легкостью сменить работу, уйти в переводчики, в экскурсоводы, в престижное турагентство. Но мне нравилась моя библиотека. Здесь была моя тихая крепость. Да, я благодарна родителям за знания, за широту кругозора, но... детства у меня не было. Так же, как не было и юности, с ее безумствами, тайнами и первой, настоящей, а не «правильной» любовью.
Окончив школу с золотой медалью — другой вариант даже не рассматривался, я легко поступила в МГУ, потом в аспирантуру. Я горела тогда, мне казалось, что вот он, мой шанс! Я защитила кандидатский минимум, писала статьи... А потом... Потом меня мягко, но неумолимо вернули в родной город, чтобы я «продолжала дело семьи», преподавала в институте. Родители уходили на пенсию, почетную, с часами лекций, а я... я нашла в себе крошечный осколок стержня и ушла в нашу центральную библиотеку. Могла бы вернуться в столицу? Теоретически. Но кто ж меня отпустит? Тем более, что мне уже «подобрали» жениха. Это я потом узнала, а в то время...
Максим Викторович Першин. Завкафедрой математики, доцент... Весь такой правильный, выверенный, как теорема. Красиво ухаживал: никогда не настаивал, был деликатен. Концерты, выставки, театр, рестораны... И стихи, стихи, музыка, горы цветов, изысканные подарки... У кого ж голова не закружится? Вот и моя пошла кругом. Я потеряла ее от нахлынувшего чувства, приняв его за любовь. Через год мы поженились. Свадьба стала событием города! Единственная дочь Бекетовых вышла замуж! Через девять месяцев родилась Виолетта. И мне на мгновение показалось, что я живу своей жизнью, хоть и в квартире родителей. Как же я жестоко ошибалась! Даже дочь назвали так, как захотела мама. «Виолетта — это элегантно, музыкально, по-европейски». Максим ее поддержал, папа — тоже. Мое мнение? Оно никого не интересовало.
И тогда мои розовые, нет, радужные очки, через которые я смотрела на мужа, стали трескаться. И не в одном месте, а по всей поверхности. Он и сам, после рождения дочери, стал резко отдаляться, уходя с головой в науку, в свои формулы, которые были куда понятнее и проще, чем живая, уставшая жена.
А мама... мама опять все взяла в свои руки. Меня мягко, но твердо отстранили от собственной дочери. Я все делала не так: неправильно держала, не так пеленала, не тем взглядом смотрела. Я была плохим экземпляром материнства, и меня отправили на доработку — на работу. Мне тогда вспомнилась история Екатерины II, у которой сразу после родов отняли сына Павла. Я, конечно, не императрица, но... Мне повезло больше — я целую неделю в роддоме наслаждалась близостью ребенка. А потом... меня «допускали» к кормлению, ведь грудное молоко входило в список «правильности». Все остальное делали мама и няня. Я пыталась бороться, но я была одна против слаженного механизма. Как только Виолетте исполнился год, меня просто выгнали на работу, освободив площадку для «правильного» воспитания.
Обиднее всего было то, что муж во всем поддерживал родителей. А они все теперь смотрели на меня... как на паршивую овцу в стаде чистопородных. Да, у меня были золотая медаль, красный диплом и научная степень, но я не стала ученым с мировым именем. Я была лишь библиотекарем. Позором. Пятном на безупречном фамильном гербе. А потом я случайно услышала разговор между родителями и Максимом. Суть его была проста: он женился, как и договаривались, родил дочь , будущего гения, теперь их очередь — выполнить обещания по его карьере. И отец выполнил. Максим уехал в Питер, в ведущий институт страны. Вот так я и осталась «соломенной вдовой» с ребенком на руках в доме своих родителей.
Потом — официальный развод. Он по-прежнему приезжал к дочери, и мои родители всегда радушно принимали бывшего зятя, а я... я пережила и это. Уйти? Хлопнуть дверью? Куда? С маленьким ребенком на руках, без своего угла, без поддержки?
— Даже не думай! — как-то раз сказала мама, застав меня за просмотром объявлений о съемных квартирах. Ее лицо было холодным как мрамор. — Я не посмотрю, что ты моя дочь! Лишу тебя всего официально! Ты же знаешь, мы в городе не последние люди. Не позорь себя и нас окончательно. Мы и так... дочь — библиотечный работник! Подумай о Виолетте.
И я подумала. В который раз. И поплыла дальше по проложенному родителями руслу. Дочь росла, училась, и с каждым годом все больше становилась похожей на бабушку — характером, целеустремленностью, умением добиваться своего. Все надежды теперь были на нее. И она их оправдывала. Блестяще. Музыкальная школа с отличием, потом — спецшкола, университет. После выпуска отец забрал ее в Питер. Меня, как всегда, не спросили. Меня словно и не было. Дочь слушала только бабушку, деда и отца. Я смирилась. Решила, что так для нее будет лучше. Они могут дать ей больше. Я всегда была рядом, тенью, пыталась стать ей подругой, но она в этом не нуждалась. У нее были более интересные собеседники.
После отъезда Виолетты я, кажется, просто перестала жить. Превратилась в робота. Просыпалась утром и ждала вечера. Единственным спасением была работа. Сплошной День сурка, беличье колесо, в котором я бежала, уже не понимая зачем.
И вот сегодня... сегодня мне снова, как тогда, в юности, захотелось выпрыгнуть из этого колеса. Утром я изменила прическу, подкрасила глаза. Сейчас я шла не домой, а просто гуляла. И это «просто» было пьянящим, почти запретным чувством. Хотелось идти, идти без конца... Куда глаза глядят. Нет! Зажмуриться и...
Я остановилась на краю аллеи, ведущей к озеру. Закрыла глаза и вдохнула полной грудью. В нос ударил насыщенный, горьковатый аромат свежесваренного кофе и сдобной выпечки. Есть не хотелось, а вот кофе... настоящий, крепкий, с густой пенкой, с запретным, бодрящим кафеином... Да!
Я зашла в первую же попавшуюся уютную кофейню, заказала большую чашку эспрессо и, пока его готовили, прошла в дамскую комнату. Там, в уединении, я достала из сумки тот самый, небесно-голубой шарф. Шелк нежно зашелестел в пальцах. Я повязала его на шее свободным, легким узлом. Он ярким, дерзким пятном вспыхнул на фоне моего черного платья. Потом я дрожащей рукой брызнула на запястье новыми духами. Аромат! Цитрус, бергамот, что-то древесное... Он был смелым, современным, чужим и потому невероятно притягательным.
Я словно вдохнула глоток другой, свободной жизни. И от одной мысли, что мама придет в ужас от этой яркости, от этого «вульгарного» парфюма, по телу разлилась странная, сладкая радость. Я как маленькая, капризная вредина, которая наконец-то сделала что-то назло. Я смотрела на свое отражение в зеркале — на это новое, незнакомое лицо с ярким пятном на шее — и улыбалась ему. Настроение поднялось сразу на несколько градусов, словно ртуть в термометре, выставленном на солнце.
С наслаждением, растягивая удовольствие, я выпила свой крепкий, горьковатый эспрессо, чувствуя, как каждый глоток дает мне сил, и пошла дальше, к набережной. Там сейчас было тихо и пустынно. Только плеск волн о гранитные плиты, да крики чаек, да кряканье уток, снующих у берега.
Я посмотрела на часы — начало пятого. Скоро мама, конечно, позвонит. Я должна была уже быть дома, помогать. Я снова улыбнулась. Волна протеста, тихого, но упрямого, накатывала на меня с невиданной силой. Может, это от нескольких глотков утреннего шампанского, а может... Полвека, прожитые не своей жизнью, так бьют по мозгам, заставляя их наконец проснуться.
Я стояла почти у самой воды, лицом к прохладному ветерку, и смотрела, как утки выстраиваются в караван, уплывая куда-то вдаль. И так хотелось уплыть вместе с ними.
Вдруг набежала туча. Сперва маленькая, темно-лиловая, а потом она стала расползаться по небу, поглощая лазурь. Пахнуло озоном и мокрым асфальтом. Полил дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, оставляющие темные пятна на камнях, а потом хлынул настоящий ливень, густой стеной, смывающий пыль и усталость.
А я... я не побежала искать укрытия. Я просто осталась стоять под дождем, запрокинув лицо к небу. Холодные струи текли по моим щекам, по шее, впитывались в дорогой шелк шарфа, смешиваясь со слезами, которых никто, даже я сама, не видел. Я стояла и смотрела, как в серой пелене воды мелькают испуганные утки, и чувствовала себя, наконец, по-настоящему живой.
СПАСИБО ВСЕМ ЗА ДОЧИТЫВАНИЯ, ПРОСМОТР РЕКЛАМЫ, ЛАЙКИ, КОММЕНТАРИИ И ДОНАТЫ.🥰🥰🥰