Этот Новый год я ждал как никакой другой. Весь декабрь пролетел в суматохе, в бесконечных отчетах и звонках, и я мечтал только об одном: о нескольких днях тишины, о запахе елки и о том, как мы с Леной, моей женой, будем сидеть на диване, укутавшись в один плед, и смотреть старые комедии. Тридцатое декабря. Последний рывок. Я вернулся с работы выжатый, как лимон, но счастливый. Впереди были длинные выходные. В прихожей меня встретил густой, смолистый аромат — Лена уже притащила и нарядила елку. Она сверкала разноцветными огоньками, отражаясь в стеклах и создавая то самое, волшебное настроение.
— Ну как ты, герой? — Лена обняла меня, и я уткнулся носом в ее волосы, пахнущие морозом и чем-то сладким.
— Устал, но доволен. Все сдал, все закрыл. Теперь я полностью твой.
— И наш, — раздался из кухни бодрый голос. — Проходи, Саша, мой руки, ужинать будем.
На пороге кухни стояла Светлана Петровна, моя теща. Она приехала к нам на праздники, как и в последние несколько лет. Женщина она была, что называется, «божий одуванчик». Невысокая, седовласая, с тихим голосом и вечной кроткой улыбкой на лице. Вся ее жизнь была посвящена помощи другим. Она состояла в каком-то церковном совете, постоянно собирала вещи для нуждающихся, пекла пироги для одиноких стариков. Лена ею безмерно гордилась, а все соседи и знакомые называли не иначе как «святой женщиной». Я же… я относился к этой ее деятельности сдержанно. Что-то в этой показушной доброте меня всегда настораживало. Было в ней что-то театральное, рассчитанное на публику. Но я молчал, чтобы не обижать Лену. В конце концов, пусть лучше помогает другим, чем сидит дома и смотрит сериалы.
После ужина я решил провести ревизию наших новогодних запасов. Накануне я провел полдня в гипермаркете, оставив там почти половину зарплаты. Мне хотелось устроить настоящий пир. Я открыл холодильник, и мое сердце наполнилось гордостью. На верхней полке лежал огромный, килограмма на три, кусок мраморной говядины, который я планировал запечь с травами. Рядом — несколько видов дорогого сыра, баночка красной икры, копченая утка. Ниже — батарея баночек для салатов: и горошек, и кукуруза, и оливки с анчоусами, и маринованные грибочки. В ящиках для овощей хрустели свежие перцы, огурцы и пучки зелени. Холодильник был похож на сокровищницу Деда Мороза.
— Вот это мы гульнем! — удовлетворенно сказал я вслух.
Светлана Петровна, проходившая мимо, заглянула мне через плечо.
— Да уж, Саша, с жиру беситесь, — мягко укорила она, но тут же улыбнулась. — Шучу, шучу. Господь вам послал изобилие, это хорошо. Значит, есть чем поделиться с теми, у кого ничего нет.
Ее слова немного резанули слух, но я не придал им значения. Привык уже к ее манере все сводить к бедным и обездоленным. Я закрыл дверцу, чувствуя полное умиротворение. Все готово. Завтра, тридцать первого, я с утра начну священнодействовать на кухне, а потом — заслуженный отдых. Я предвкушал этот момент, как ребенок — подарки под елкой. Я даже не подозревал, что главный «подарок» мне уже готовят, и он перевернет все с ног на голову. Эта ночь была последней спокойной ночью в моем старом мире.
Утро тридцать первого декабря началось странно. Я проснулся в отличном настроении, предвкушая кулинарные подвиги. Первым делом решил сделать себе и Лене бутерброды с той самой вкусной копченой колбасой, которую купил специально для утренних перекусов. Открываю холодильник… и не нахожу ее. Хм, странно. Я точно помню, что положил ее на среднюю полку, рядом с сыром. Я осмотрел все полки. Переставил кастрюльки. Заглянул в морозилку. Колбасы не было.
— Лен, — позвал я жену, которая еще нежилась в постели, — ты колбасу не видела? Такая, в вакуумной упаковке.
— Нет, не брала, — сонно ответила она. — Может, мама переложила? Спроси у нее.
Светлана Петровна уже порхала по кухне, что-то напевая себе под нос. От нее пахло валокордином и ладаном.
— Светлана Петровна, доброе утро. Вы не видели палку колбасы? Я ее вчера сюда клал.
Теща обернулась, и на ее лице промелькнуло что-то неуловимое, какая-то тень, но она тут же снова натянула свою благостную улыбку.
— Колбаску? Ой, Саша, столько всего в холодильнике, разве упомнишь? Наверное, завалилась куда-нибудь. Поищи получше.
Я снова открыл холодильник. Искать было особо негде, он не был забит до отказа. Что-то не сходилось. Она не могла просто испариться. Но спорить с утра не хотелось. Я вздохнул, сделал бутерброды с сыром и постарался об этом забыть. Но неприятный осадочек где-то на периферии сознания остался.
Ближе к обеду я решил начать мариновать мясо. Это был главный номер нашей программы, моя гордость. Я достал доску, нож, приготовил специи. Открыл холодильник, чтобы достать тот самый великолепный кусок говядины…
Его не было.
Я замер, глядя на пустое место на верхней полке. Сначала я подумал, что это шутка. Глупая, неуместная новогодняя шутка.
— Лена! — позвал я уже громче, с нотками паники в голосе. — Иди сюда, пожалуйста!
Лена прибежала, встревоженная моим тоном.
— Что случилось?
— Мяса нет. Куска говядины, который я вчера купил. Его просто нет.
— Как нет? — она тоже заглянула в холодильник. — Может, упало за ящики?
Мы выдвинули все ящики. Осмотрели все полки. Ничего. Огромный трехкилограммовый шмат мяса не иголка в стоге сена, он не мог просто исчезнуть. Холодок пробежал у меня по спине. Сначала колбаса. Теперь мясо. Это уже не случайность. Это какая-то диверсия.
В кухню вошла Светлана Петровна. Она несла в руках пакеты для мусора.
— Что вы тут шумите, детки? Гостей распугаете, — проворковала она.
— Мама, ты не видела мясо? Большой кусок, Саша вчера купил, — Лена посмотрела на нее с надеждой.
Теща пожала плечами. Ее глаза были удивительно спокойными, даже какими-то стеклянными.
— Мясо? Нет, не видела. Саша, ты, наверное, так устал вчера, что тебе приснилось, что ты его купил. Бывает такое, переутомление.
Приснилось? Она издевается надо мной? Я помнил, как выбирал этот кусок. Как взвешивал его. Как расплачивался на кассе и как нес тяжелый пакет домой.
— Светлана Петровна, я его не только купил, я его лично положил вот на эту полку, — я ткнул пальцем в пустое место. — Его кто-то взял.
— Ну кто же его возьмет, Саша? Мы же тут все свои, — она развела руками, изображая полное недоумение. — Воров у нас в доме нет.
Она развернулась и ушла в свою комнату, оставив нас с Леной стоять посреди кухни в полном смятении. Лена выглядела растерянной. Она хотела верить матери, но факты говорили об обратном.
— Саш, может, ты его в морозилку положил и забыл?
— Лен, мы только что там смотрели. Его нигде нет. Понимаешь? И колбасы нет.
— Ну… может, мама отдала кому-то? — предположила она робко. — Ну, знаешь, бедным каким-нибудь…
— Отдала? Без спроса? Наше главное блюдо для новогоднего стола? Ты серьезно?
Я был зол и растерян. Праздничное настроение улетучивалось с каждой минутой. Я решил проверить остальное. Открыл шкафчик, где стояли консервы. Пусто. Ни горошка, ни кукурузы, ни грибов. Я бросился к холодильнику. Открыл дверцу и тупо уставился на полки. Банки с красной икрой тоже не было. И дорогого французского сыра. И копченой утки.
Холодильник, еще вчера ломившийся от деликатесов, теперь выглядел так, будто в нем кто-то провел генеральную уборку. Остались только самые простые продукты: пакет молока, начатая пачка масла, одинокий лимон и несколько яиц.
Это был сюрреализм. Я стоял и смотрел в эту зияющую пустоту, и в голове билась только одна мысль: она. Это все она. Я вспомнил ее слова: «Господь вам послал изобилие, значит, есть чем поделиться». Я вспомнил ее спокойные глаза и фальшивую улыбку. Она не просто «переложила» или «отдала» пару продуктов. Она методично вынесла почти все.
Я медленно закрыл дверцу холодильника. Звук щелкнувшего замка показался оглушительным в наступившей тишине. Лена стояла рядом, прижав руки ко рту. В ее глазах стояли слезы. Она все поняла. В этот момент из своей комнаты вышла Светлана Петровна. Она была уже в пальто и нарядной шали, в руках держала свою сумочку. Вид у нее был совершенно счастливый и умиротворенный.
— Ну что, детки, я, наверное, пойду. Мне еще нужно успеть в одно место, поздравить хороших людей.
Она улыбалась нам своей святой улыбкой, будто ничего не произошло.
Я повернулся к ней. Внутри у меня все кипело, но голос был на удивление спокойным. Ледяным.
— Куда вы дели продукты, Светлана Петровна?
Ее улыбка дрогнула. Всего на мгновение. Потом она снова собралась и посмотрела на меня с укоризной, как на неразумного ребенка.
— Саша, о чем ты говоришь? Какие продукты?
— Те, которые я купил вчера. Мясо. Икру. Сыры. Все, что было в холодильнике. Куда все делось?
— Мама, пожалуйста, скажи правду, — прошептала Лена, ее голос дрожал. — Мы же видим, что все пропало.
Светлана Петровна тяжело вздохнула, картинно закатив глаза. Она приняла позу мученицы, которую незаслуженно обижают.
— Ах, вот вы о чем… Я же для вас старалась, для душ ваших. Совершила благое дело от вашего имени.
И тут ее прорвало. Она говорила быстро, с жаром, будто читала проповедь с амвона.
— Есть одна семья, очень несчастная. Зинаида Павловна. У нее муж хворает, дети малые. Им на Новый год и на стол поставить нечего было! Я как представила, что они будут сидеть в праздник с пустым столом, а у нас тут все ломится, так у меня сердце кровью облилось! Разве это по-божески? Я собрала им небольшой подарочек от всех нас. Отнесла им вашу говядину, уточку, икорку… Все им отдала! Они так радовались, так благодарили! Вы бы видели их счастливые лица! Они за вас молиться будут! Вы должны мне спасибо сказать, что я о спасении ваших душ пекусь, а вы меня допрашиваете, как воровку!
Она говорила, а я стоял и слушал, и реальность рассыпалась на куски. Зинаида Павловна. Я знал ее. Мы жили в соседних подъездах. Ее «хворающий муж» ездил на новом внедорожнике. Их «малые дети» были взрослыми лбами, которые сами уже работали. Они не были бедными. Они были просто наглыми, вечно жалующимися людьми, которые любили получать все на халяву. И моя теща, «святая женщина», обокрала собственную семью, чтобы купить расположение и благодарность этих совершенно посторонних, ушлых людей. Она сделала это не для них. Она сделала это для себя. Чтобы почувствовать себя благодетельницей. Спасительницей. Святой.
— Вы… вы отдали все, — медленно проговорил я, осознавая весь масштаб катастрофы. — Все наши продукты для праздника. Посторонним людям. Без нашего ведома.
— Это не «посторонние люди», а страждущие! — патетично воскликнула она. — А вы — эгоисты! Только о своем брюхе и думаете! В такой светлый праздник нужно делиться!
Лена разрыдалась в голос.
— Мама! Как ты могла? Это был НАШ праздник! Мы так его ждали! Ты все испортила!
— Я не испортила, я освятила его добрым делом! — не унималась Светлана Петровна, ее щеки раскраснелись от праведного гнева. — Неблагодарные!
Это было последней каплей. Весь мой внутренний мир, который она только что разрушила, взорвался холодным, ясным гневом.
Светлана Петровна, оскорбленная в лучших чувствах, схватила свою сумку и двинулась к выходу.
— Раз я вам тут не нужна, раз мои добрые дела никому не ценны, я уйду! Пойду к людям, которые ценят заботу!
Она демонстративно громко хлопнула дверью, оставив нас с Леной в оглушительной тишине, посреди разгромленных планов и несбывшихся надежд. Мы стояли вдвоем на кухне, где еще утром пахло предвкушением праздника, а теперь витал лишь призрак предательства. Лена плакала, уткнувшись мне в плечо. А я… я чувствовал странную, опустошающую пустоту.
Вдруг я заметил что-то на полу у входной двери. Маленький блокнот в дешевой картонной обложке. Видимо, выпал из сумки тещи, когда она уходила. Я машинально поднял его. Рука сама собой открыла первую страницу.
И я застыл.
Это был не просто блокнот. Это была бухгалтерская книга. Аккуратным, убористым почерком Светланы Петровны были расписаны столбцы: «Дата», «Предмет», «Кому передано», «Примерная стоимость».
Двадцать второе октября. Электрочайник «Philips». Семье Поповых (сломался свой). Две тысячи триста рублей.
Так вот куда делся новый чайник, который мы купили в прошлом месяце. Она сказала, что он «сгорел от перепада напряжения».
Пятое ноября. Шарф кашемировый (Леночкин). Анне Григорьевне (мерзнет на остановке). Около четырех тысяч рублей.
Я посмотрел на Лену. Она как раз искала этот шарф пару недель назад, свой любимый, подарок от меня.
Я листал дальше. Там было все. Мой новый свитер. Набор дорогих кастрюль. Ленин фен. Десятки мелочей и не очень мелочей, которые пропадали из нашего дома в течение последних двух лет, с тех пор как она стала часто у нас бывать. Напротив каждого пункта стояла сумма. Она не просто раздавала наши вещи. Она вела учет. Она оценивала свою «доброту» в рублях. Это была не благотворительность. Это было самоутверждение за наш счет, тщательно задокументированный.
Я молча протянул блокнот Лене. Она взяла его, начала читать, и ее лицо менялось с каждой строчкой. Слезы высохли, на смену им пришло холодное, отстраненное понимание. Последние иллюзии относительно ее «святой» матери рухнули прямо здесь, на полу нашей прихожей. Это был не единичный акт безумия. Это была система. Продуманный, циничный, многолетний обман.
Тот Новый год мы встретили вдвоем. За столом, на котором стояла тарелка с наскоро сваренными пельменями из морозилки и салат из того, что нашлось в остатках — тот самый одинокий лимон, пара яиц и банка шпрот, купленная еще месяц назад. Телевизор что-то весело кричал, за окном грохотали фейерверки. А у нас в квартире было тихо. Но это была не гнетущая тишина. Это была тишина освобождения.
Мы не произносили громких слов. Мы просто сидели рядом, держась за руки. Этот пустой холодильник, эта украденная елка, этот испорченный праздник… все это оказалось не разрушением, а очищением. Словно сильный ветер выдул из нашего дома всю пыль, всю ложь, всю фальшивую позолоту чужой «святости». Да, наш праздничный стол был пуст. Но наши отношения, наши жизни очистились от чего-то ядовитого и чужеродного. Мы впервые за долгое время были по-настоящему вдвоем, и нам не нужно было ничего, кроме друг друга. Это был самый тихий, самый скромный, но, пожалуй, самый честный и важный Новый год в нашей жизни. Начало чего-то нового. Настоящего.