Приехала она к нам в самый разгар июля. Жара стояла такая, что даже в тени было тяжко. Машина у нее была большая, черная. Сразу видно, что городская «штучка», не наша.
Остановилась она у наших ворот, но долго не выходила. В телефон свой, наверное, говорила. Мы с Иваном тем временем на лавочке под яблоней сидели, горох чистили. Смотрю - выходит. Молодая еще, лет тридцати пяти, не больше. Одета вся с иголочки. Костюм какой-то деловой, на каблуках. По нашей-то пыли, по нашим-то колдобинам - на каблуках!
- Здравствуйте, - представилась она, - я Марина Сергеевна из агентства. Мы с вами по телефону разговаривали насчет продажи дома.
Говор у нее торопливый. Будто ей некогда тут с нами время терять. Дела ее, наверное, важные ждут. Протянула она мне руку, я пожала. А ладонь-то холодная, мягкая. Сразу видно - не работала руками никогда.
Иван мой встал, поклонился по старинке.
- Милости просим. Проходите в дом, с дороги отдохните.
Повела я ее в горницу. Смотрю, озирается она, глазами все примечает. На углы посмотрела, не просел ли дом, на потолок, не течет ли, нет ли пятен. Окна ощупала - не гнилые ли рамы. Как покупатель на базаре товар осматривала. А дом наш - не товар. В нем три поколения прожило.
Усадила я ее за стол, самовар поставила. Она на часы свои поглядывает, дорогие такие, золотые, наверное. Времени, значит, ей жалко на нас тратить. Но мы ее чаем напоили, накормили как положено.
- Варенье малиновое, - сказала я, - сама варила. Ягода лесная, с того склона, что к речке спускается. Там малинник у нас знатный, каждый год ведрами собираем.
Попробовала она ложечку, улыбнулась вежливо. Не понравилось, видать. Привыкла, наверное, к своим городским сладостям без вкуса и запаха.
- Дом у вас хороший, - сказала она деловито, - фундамент крепкий, планировка удачная. Сколько за него хотите?
Иван на меня посмотрел. Договаривались мы с ним не продавать первому встречному. Присмотреться надо сначала к человеку, понять, для чего дом наш понадобился.
Место-то у нас особенное, намоленное. Прадед Ивана еще этот дом ставил. Сколько тут радостей было, сколько горестей. Трое детей наших тут выросли, внуки летом гостили. А теперь вот дети в город уехали, зовут к себе, да мы не хотим. Как хозяйство-то бросить? Петька-петушок как без нас? В город его не увезешь, он к раздолью привык…
- А для чего вам дом? – спросил Иван. - Жить станете?
Она заулыбалась, а глаза-то холодные.
- Компания наша покупает недвижимость для корпоративного отдыха, - ответила она. - Сотрудники будут приезжать на выходные, на природе отдыхать. Знаете, как люди в городе устают?
А я вижу, что врет. Я ложь сразу замечаю. Глаза у нее забегали, пальцами по столу постукивает. Перепродать хочет, ясное дело. Сейчас купит у нас за бесценок. А потом втридорога спустит какому-нибудь городскому, который про деревенскую романтику начитался в интернете своем.
- Оставайтесь-ка у нас переночевать, - предложила я. - Поздно уже, дорога дальняя до города. У нас горница свободная, чистая. Утром и поговорим.
Вижу, не хочет она оставаться. По лицу прямо читается, что ей у нас делать, у стариков деревенских? Но согласилась. Думает, наверное, что мы ночь поспим, подумаем, сговорчивее станем. Знаю я этих городских. Считают, что все деревенские простаки. Думают, что нас обвести вокруг пальца - раз плюнуть.
Накормила я ее ужином. Ела она нехотя, через силу, будто одолжение делала. Окрошку мою, что все внуки за обе щеки уплетали, едва половину осилила. Картошечку молодую с маслицем да с укропчиком попробовала и вилку отложила. Небось, привыкла к своей магазинной еде, в которой и вкуса-то настоящего не осталось.
После ужина Иван повел ее двор смотреть, а я следом пошла. Показывает он ей хозяйство наше, огород, теплицу, баню. А потом к курятнику подвел.
- А вот и гордость наша, - сказал он ей. - Петька-петух. Третий год у нас живет. Часы по нему сверять можно. Ровно в половине пятого утра голос подает.
Петух наш и правда красавец. Черный весь, с рыжим отливом, хвост колесом, гребень алый. Вышагивает по двору, будто генерал на параде. Курочек своих охраняет, за порядком следит. Чужую кошку близко не подпустит, ястреба заметит - такой крик поднимет, что все куры мигом под навес прячутся.
Марина на Петьку посмотрела и поморщилась:
- И не мешает он вам по утрам? Рано ведь кричит, наверное.
Иван засмеялся:
- А нам и надо рано вставать. Хозяйство не ждет. Коровушку подоить надо. Курам корму дать надо и в огороде поработать пока роса.
- У вас еще и корова? - перебила его гостья таким тоном, будто мы дикари какие и мамонтов разводим.
- Зорька наша, - с гордостью ответила я. - Молочка парного попробуете утром. В магазине такого не купите.
Она опять улыбнулась своей вежливой улыбкой. Думает, наверное, что мы тут совсем от цивилизации отстали. А мы не отстали, мы просто по-другому живем. По-настоящему.
Спать я ее уложила в дальней горнице. Постель свежую постелила. Полотенце вышитое положила. Даже телевизор у нас там есть, внуки привезли. Только мы его не смотрим почти.
Легли мы с Иваном поздно. Я еще тесто на завтрашний хлеб поставила, он во дворе прибрался. Лежим, перешептываемся.
- Не продам я ей, - сказал Иван. - Не по душе она мне. Холодная какая-то, точно неживая.
- И мне не по душе, - согласилась я. - Смотрит на все наше хозяйство, будто цену прикидывает. А у нас тут каждая доска, каждый гвоздь - история. Вон ту лавку еще твой отец делал, а в той печи мать хлеба сколько напекла!
- Утром скажем, что не продаем, - ответил Иван. - И дело с концом.
Только не знали мы тогда, что утро это совсем не простым окажется.
Проснулась я, как всегда, за полчаса до Петькиного крика. Привычка уже встать до рассвета, самовар поставить, на стол накрыть. Иван еще спит, посапывает тихонько. Вышла я во двор. Роса на траве лежит, туман над речкой стелется, красота несказанная. И тишина такая, что в ушах звенит.
И вот начинает Петька наш кукарекать. Сначала тихонько, будто горло прочищает - «кх-кх-кх». Потом громче. А потом как заголосит на всю деревню: «Ку-ка-ре-ку-у-у!»
Звонко так, победоносно! Мол, я тут главный, я день новый встречаю, я солнце зову!
И тут из дома грохот донесся! Выскочила наша городская, растрепанная вся, глаза дикие, в руке туфля на каблуке.
- Это что за издевательство?! – закричала она. - Четыре тридцать утра! Вы специально?!
Стоит посреди двора в своей шелковой пижаме, туфлей размахивает. И смешно, и жалко ее. Видать, не привыкла она к тому, что мир не по ее расписанию живет.
- Петух, - сказала я спокойно. - Петька наш поет. Он всегда в это время поет, уже третий год.
- Так заставьте его замолчать! Или вообще избавьтесь от него! Это же невыносимо!
Тут уж я рассердилась. Одно дело – дом покупать. Другое дело - в чужой монастырь со своим уставом лезть.
- Петька член семьи. Он тут свою работу делает, время объявляет, кур охраняет, порядок наводит. А вы, милочка, гостья. Не нравится - никто не держит.
Она на меня так злобно посмотрела, будто я не пожилая женщина, а ее личный враг. Развернулась и в дом ушла, дверью хлопнула.
Иван к этому времени тоже встал. Во дворе стоит, головой качает.
- Не продадим, - опять сказал он. - Такая дом наш в гадюшник превратит.
За завтраком гостья сидела надутая. Блинов моих не ела, творог со сметаной не тронула. Кофе свой достала из сумки, растворимый, из пакетика. И воды горячей попросила.
- Я подумала, - сказала она деловито, будто утреннего крика и не было. - Готова предложить вам очень хорошую цену. На триста тысяч больше рыночной. Но с условием, я въезжаю сразу после оформления. И никаких птиц на участке.
Иван ложку положил, на нее внимательно посмотрел.
- Марина Сергеевна, вы человек городской, вам наших порядков не понять. А мы люди простые, но не продажные. Дом наш - не товар. Это жизнь наша. И Петька - не просто птица. Он хозяин тут, можно сказать. Мы при нем живем, а не он при нас.
Она усмехнулась.
- Хозяин? Петух? Вы серьезно?
- А вы послушайте, - сказала я. - Петька не просто кричит. Он время отмеряет. Первый крик - пора вставать. Второй крик - через час. Это значит, пора коровушку доить. Третий - когда солнце над лесом показывается. И так весь день. Вечером он кур пересчитает, всех загонит в курятник и только тогда сам спать устраивается. А если опасность, то первый знак подает. В прошлом году лиса в деревню повадилась. Так он первым бой принял. Хорошо, что мы вовремя подоспели.
Марина слушала с таким видом, будто мы ей сказки рассказываем.
- И вы ради петуха готовы отказаться от выгодной сделки?
- Ради порядка, - поправил Иван. - Ради лада в жизни. Вы вот в своем городе по будильнику встаете и живете по расписанию, которое люди придумали. А мы по солнцу живем, по природе. И Петька нам в этом помогает. Уберем его, и порядок нарушится.
- Бред какой-то, - пробормотала она и телефон достала. - Алло, Виктор? Да, я на месте. Нет, сделка под вопросом. Тут осложнения. Нет, не юридические. Человеческий фактор. Перезвоню.
Встала, сумку взяла.
- Знаете что, я в гостиницу поеду, - сказала Марина. - Подумаю до завтра. Может, вы тоже подумаете и поймете, что в наше время сантименты - непозволительная роскошь.
- Подождите, - ответила я. - Раз уж приехали, поживите у нас денек-другой. Не как покупатель, а как гость. Посмотрите, как мы живем. Может, и поймете, почему нам Петька дорог. А потом уж решайте, нужен вам такой дом или нет.
Она фыркнула:
- Жить у вас? С петухом, который в полпятого утра орет? Увольте.
- А вы попробуйте, - подхватил Иван. - Не понравится - уедете. Но честное слово, попробуйте. Встаньте с Петькой, день с нами проживите, а вечером за ужином и поговорим.
Видно было, что ей уехать хочется. Но что-то ее остановило. То ли профессиональное упрямство, не привыкла сделки проигрывать. То ли любопытство, чем это мы ее удивить хотим.
- Один день. Но если завтра ваш петух опять заорет…
- Заорет, - ответила я. - Петька всегда поет. Это его работа.
Махнула она рукой и в горницу ушла, звонить кому-то стала, дела свои городские решать.
День прошел как обычно. Марина из горницы почти не выходила, все в телефон свой говорила да в компьютер глядела. К обеду вышла, села с нами неохотно. Щи мои похвалила нехотя, съела кусочек пирога с капустой. А потом говорит:
- Знаете, я тут подумала. Предлагаю компромисс. Вы переезжаете к детям, раз они вас зовут. Петуха вашего можете забрать. А дом продаете мне. Всем хорошо.
Иван головой покачал:
- Не понимаете вы, милая. Петька без этого места - не Петька. Он тут родился, тут его территория. Увезем мы его, и он зачахнет. Да и мы вместе с ним. Мы к этой земле приросли, можно сказать, корни пустили.
Вечером я ее к себе позвала поговорить по-женски. Села она напротив меня, и вижу я, устала она. Не от физической работы, а от жизни своей, городской, устала.
- Марина, - спросила я, - а вы счастливы?
Вздрогнула она, глаза отвела.
- При чем тут это? Я успешный человек. У меня карьера, квартира в центре, машина хорошая.
- Я не про это спрашиваю, - уточнила я. - Вы когда утром просыпаетесь, радуетесь новому дню?
Молчит. Потом тихо так ответила:
- А вы? Вы-то радуетесь? Вставая в полпятого с вашим петухом?
- Радуюсь, - ответила я ей честно. - Петька кричит, значит, новый день настал. Значит, и мы живы-здоровы. Солнце встает - работы много, но все по силам. Вечер настанет и принесет приятную усталость. И я знаю, зачем встаю, зачем живу.
- И зачем? - с вызовом спросила Марина.
- А затем, чтоб Петька пел. Чтоб куры неслись. Чтоб сад и огород плодоносили. Чтоб Иван мой рядом был. Чтоб внуки летом приезжали и бегали босиком по росе. Просто, скажете? Просто. Но в этом простом вся жизнь.
Встала она, к окну подошла. Долго молчала, потом говорит:
- Завтра уеду. С утра.
- Воля ваша.
Только не уехала она утром. Потому что ночью гроза началась. Да такая, что старые яблони гнулись до земли. Дождь лил стеной. Молнии сверкали одна за другой. А под утро, когда Петька голос подал, выяснилось, что дорогу размыло. Мост через речку снесло. До города не добраться, пока вода не спадет, да дорожники не приедут.
Вышла Марина во двор, злая, растрепанная.
- Сколько ждать?
- Дня три минимум, - ответил Иван. - Может, больше. У нас тут после таких дождей неделями просыхает.
Села она на лавку, голову руками обхватила. А потом как расплачется! Сидит и плачет, как девчонка малая. Я к ней подсела, обняла.
- Ну что вы, что вы... Поживете у нас, не съедим. Работы, правда, много после грозы. Если поможете, спасибо скажем.
Вытерла она слезы, засмеялась сквозь них.
- Работы? В огороде? Я же ничего не умею.
- Научим. Руки есть, голова есть, научитесь.
И знаете что? Научилась. Первый день, правда, только и делала, что мозоли набивала. Граблями махать попробовала, чуть Ивана не огрела. За водой сходила и половину расплескала. Курам корм дала, они ее чуть не заклевали, так неумело кидала.
На второй день уже лучше дело пошло. Показала я ей, как тесто месить. Получилось не сразу, но получилось. Показала, как корову доить, тут вообще смех был. Зорька наша на нее смотрит, хвостом машет, мол, что за чудо такое ко мне пристроилось? Молока надоила всего стакан, но сама надоила.
А на третий день, когда мы на сенокос пошли, она с нами увязалась. Дали ей грабли полегче, показали, как сено ворошить. Работала она старательно, упорно. Упадет - встанет. Вспотеет - утрется. Руки в кровь сотрет - платком перевяжет и дальше.
К вечеру сели мы все на копну отдохнуть. Солнце к лесу клонится, Петька наш где-то вдали кричит. Марина сидит, на закат смотрит, и лицо у нее такое спокойное. Будто груз с плеч упал.
- Красиво у вас, - сказала она неожиданно.
- У нас? - усмехнулся Иван. - Уже не у нас, а у вас. Вы ж третий день тут горбатитесь. Теперь и вы к этой красоте причастны.
На четвертый день дорогу подправили, мост временный навели. Можно ехать. Марина с утра собралась, вещи в машину сложила. Стоим мы с Иваном, провожаем.
- Спасибо вам, - сказала она, и голос ее задрожал. - За все спасибо. Я... Я поняла многое. Про дом не беспокойтесь. Никому вашу информацию не передам, скажу, что не продается.
- А может, - сказала я вдруг, сама не знаю почему, - приезжайте к нам в гости? Когда отпуск будет. Не покупать, а просто погостить. Комната ваша всегда свободна будет.
Засмеялась она, слезы по щекам растерла.
- К Петьке в гости? В полпятого утра вставать?
- А что? - подхватил Иван. - Вы ж теперь знаете, зачем он поет. И грядка ваша, что вы вчера пололи, полива требует. И Зорька к вам привыкла уже.
Обняла она меня, крепко так. Потом Ивану руку пожала. Села в машину, завела. Уже выезжать собралась, вдруг остановилась, окно опустила.
- В августе можно приеду? Отпуск у меня.
- Ждем, - ответила я.
Уехала. А через неделю посылка пришла. Открыли - там кофе настоящий, зерновой, печенье какое-то заморское, чай в красивых пакетиках. И записка: «Для Анны Сергеевны и Ивана Петровича. И отдельный привет Петьке. P.S. Купила себе в квартиру будильник с петушиным криком. Встаю теперь в полпятого. Соседи в шоке, зато на работу не опаздываю. Жду августа. М.»
Вот и весь сказ. Приезжала она в августе. Две недели прожила. Загорела, окрепла, даже косить научилась. А когда уезжала, Петька наш ей вслед прокричал, но не обычным криком, а каким-то особенным, прощальным.
Будто признал наконец за свою.
А дом наш так и стоит. Не продали мы его. Да и кому продавать? Он же не пустой, он жизнью наполнен. И Петька каждое утро в половине пятого новый день встречает. «Ку-ка-ре-ку!» - кричит. Кому-то будильник нужен. А нам - живой петух.
Он солнце встречает. И время отмеряет по природным законам, вечным🔔 (Из серии Душевные рассказы от Анны Медь)🔔 ЧИТАТЬ ДОБРОЕ 👇