Сижу я, значит, за кухонным столом. Он у нас еще с советских времен остался, крепкий такой, дубовый. Только столешница местами уже протерлась. Чай остыл давно и пленкой подернулся. А я все пишу и пишу. Рука уже не слушается. Буквы кривые выходят, как у первоклашки. Но остановиться не могу.
«Катюша, дочка моя милая, беспокою тебя не жалобы ради. А потому что душа моя исстрадалась, изболелась вся. Семьдесят мне, говоришь? Да, семьдесят. А отцу твоему семьдесят три. Только вот беда, он про свои годы забыл начисто. Вчера опять не ночевал дома. Пришел под утро, от него табаком несет и чужим женским одеколоном. Таким, знаешь, приторным. Рубашка расстегнута, глаза мутные. Не смотрит на меня. Мимо смотрит, будто я пустое место.
А помнишь, какие мы с ним молодые были? В леспромхозе работали оба. Он - вальщиком, а я - в конторе. Красавец был твой отец, Катюша. Высокий, плечистый, волосы черные, кудрявые. Все девки на него заглядывались, а он меня выбрал.
Помню, как первый раз в клуб пригласил. Я в платье ситцевом была, в туфлях новых. Два месяца на них откладывала. Танцевали мы с ним, кружились. И мне казалось, что весь мир для нас двоих существует.
Теперь вот сижу, письмо пишу, а он храпит в спальне. Даже не разделся толком, поверх одеяла лег в брюках и ботинках. Раньше бы я ботинки с него сняла, укрыла бы потеплее. А сейчас устала я, Катюша. Не из-за возраста, а от унижения и боли, ведь каждый день проживаю, как на каторге.
Знаешь, доченька, началось-то все незаметно. Твой отец как на пенсию-то вышел, то заскучал. Целыми днями у телевизора сидел, молчал. Потом вдруг оживился, пошел в шахматный клуб, тот, что при библиотеке нашей. Я обрадовалась, хорошо, думаю, нашел себе занятие. Только шахматы ему быстро наскучили.
Стал он задерживаться из клуба. И всякий раз объяснения были разные. То с Михалычем в гараже что-то чинили. То у Петровича засиделся. А потом и вовсе перестал объясняться.
Месяц назад застала я его на лавочке у подъезда с какой-то крашеной старухой. Лет шестьдесят ей, не меньше. Губы красные, как у клоуна, волосы рыжие, явно парик. Сидят голубки! Он ей что-то шепчет, а она хихикает, как девчонка малолетняя. Увидел меня и даже не смутился. Знакомься, говорит, это Людмила Павловна, соседка из третьего подъезда.
А у этой Людмилы Павловны рука на его колене лежит. И смотрит она на меня, как победительница.
Я тогда ничего не сказала. Пришла домой, легла и проплакала до утра. А он пришел через час как ни в чем не бывало. Ужинать сел, телевизор включил. Я ему говорю, мол, Николай, что происходит? А он мне: «Ничего не происходит. Привиделось тебе».
И стал футбол смотреть, будто я и не существую вовсе.
На следующий день я пошла к этой Людмиле Павловне. Квартира у нее однокомнатная, вся в коврах и статуэтках. Пахнет там валерьянкой и кошками. Кошек, кстати, три штуки. Все толстые, ленивые. Села я на диванчик ее скрипучий и говорю: «Людмила Павловна, вы уж простите, но Николай - мой муж. Мы пятьдесят лет вместе прожили».
А она мне, представляешь, что отвечает? «Мужчине внимание нужно и ласка. А вы, Анна Сергеевна, видимо, растеряли женскую привлекательность».
И улыбается так гадко. И зуб золотой блестит.
Вышла я от нее, как ошпаренная. Иду по улице, а слезы сами собой текут. Люди оглядываются, старуха плачет, сумасшедшая, наверное, думают. А я и правда сумасшедшей себя чувствую.
Пятьдесят лет, Катюша! Пятьдесят лет я с твоим отцом прожила. Родила тебя, потом Сережку. Когда Сережка в армии погиб, я думала, умру от горя. Твой отец тогда поддержал меня, не дал упасть в эту черную бездну. Мы друг друга тогда поддерживали.
А теперь что? Теперь я для него старая калоша, которую можно выбросить, а новую купить? Да только новая-то эта со старыми дырами. Только видимость одна, что новая!
Вчера совсем невмоготу стало. Пришел он в два ночи. Я не спала, ждала. Слышу, ключ в замке шуршит, долго не может попасть. Пьяный, значит. Вошел. В прихожей постоял, видимо, соображал, где он. Потом в ванную пошел. Слышу, вода полилась. Умывается, значит, освежается. Вышел, но не в спальню, а на кухню направился. Я за ним.
Яичницу себе начал жарить. В два часа ночи! «Где был?» - спрашиваю. Молчит. «С Людмилой Павловной?» - говорю. Опять молчит, только ухмыляется.
Вот тут уж я не сдержалась. Закричала я, Катюша. Так закричала, что соседи, наверное, проснулись.
«Ты что себе позволяешь?! Я тебе кто, прислуга? Собака цепная, которую можно пинать?»
А он вилку положил, посмотрел на меня холодно так и говорит: «Заткнись, старая. Надоела».
Старая? Надоела? Два эти слова и стали последней каплей. Будто ножом по сердцу полоснули. Замолчала я, села на табуретку. А он доел свою яичницу, посуду в раковину бросил и пошел спать. Даже не взглянул на меня больше.
Утром я встала, собрала документы, свидетельство о браке, паспорта, справки разные. И пошла к юристу. Молодая девочка там сидела, лет тридцать, не больше. Выслушала она меня внимательно, покивала, записала что-то.
«Развестись хотите?» - спрашивает. «Да», - говорю я.
А сама думаю: «Не хочу». Не хочу я, Катюша! Не хочу в семьдесят лет одна оставаться. Но и так жить больше не могу. Умру я рядом с ним от тоски и обиды, а не от старости!
Составили мы заявление. Девочка мне говорит: «Имущество делить будете?»
А какое имущество, Катюша? Квартира двухкомнатная, дача с покосившимся домиком да машина старая, которая уж лет пять не ездит. Не нужно мне ничего. Только достоинство свое хочу сохранить. Хоть то, что от него осталось.
Пришла я домой. А твой отец газету читает, чай пьет. Положила я перед ним заявление. Вот, говорю, подпиши. Развожусь я с тобой.
Он оторвался от чтения, посмотрел на меня удивленно, будто впервые увидел. Потом расхохотался и говорит: «Развод. В наши-то годы? Совсем крыша поехала?»
И снова в газету уткнулся.
А я чувствую, что пусто внутри стало. Не плачу даже. Слезы все выплакала. Просто стою и смотрю на него, как на чужого. А мы ведь вместе полвека прожили. Седые волосы у него поредели, на макушке - лысина. Руки все в пигментных пятнах. Подрагивают немного. Постарели мы оба, Катюша. Только он, видно, захотел молодость догнать. А я вот решила уйти с достоинством.
Знаю, что ты скажешь, мол мама, опомнись, куда тебе в семьдесят лет разводиться? Терпи, мама. Все терпят, и ты терпи. Он одумается, вернется.
Может, и вернется. А может, и нет. Только я больше ждать не буду. И терпеть не буду. Пускай с Людмилой Павловной своей живет. А я одна как-нибудь проживу. Сколько осталось, столько и проживу. Но по-человечески, а не как побитая собака, людям на посмешище.
Вот сижу, дописываю письмо, а за окном уже светает. Птицы щебечут, весна ведь, апрель. Скоро огород на даче копать начнем. Или я одна начну. Твой отец все еще спит. Сейчас встану, чайник поставлю, завтрак приготовлю. По привычке. А потом пойду подам заявление.
Не осуждай меня, доченька. И не уговаривай. Решение принято. Семьдесят лет - не приговор. Это просто возраст. А жить по-человечески можно в любом возрасте. Я хотя бы попытаюсь.
Целую тебя крепко. Мама».
Получила я ответ от дочери. Пишет, мол, глупостями, мать, не занимайся.
Может, это и глупости. Только поздно мне умной быть. Заявление подано. Разведут нас через месяц. Николай теперь со мной не разговаривает. Людмила Павловна, кстати, тоже притихла.
Видимо, не ожидала такого поворота. Зато я впервые за последние полгода сплю спокойно. Вот такие дела 🔔ЧИТАТЬ КЛАССНЫЙ РАССКАЗ👇