Я как раз солила огурцы на зиму, когда ключ повернулся в замке. Руки по локоть в рассоле, на кухне жара от кипящей воды, пот катится по спине. Август выдался душным, окна нараспашку, но толку – воздух стоит как кисель.
– Мам, ты дома? – крикнул Вадик из прихожей.
– На Луне, – буркнула я, вытирая руки о фартук. – Где ж мне ещё быть в субботу?
Он зашёл на кухню, и я сразу поняла – что-то не так. Лицо бледное, под глазами тени, руки в карманах джинсов. За ним протиснулась девчонка. Худенькая, волосы длинные тёмные, лицо круглое. В джинсовой куртке, хотя на улице градусов тридцать.
– Мам, это Лера, – Вадик потёр затылок, как всегда, когда нервничает. – Нам надо с тобой поговорить.
Я глянула на часы – без пяти шесть. Огурцы ещё не закатаны, банки стерилизуются, ужин не готов. Но по лицу сына поняла – дело не терпит.
– Садитесь, – кивнула я на табуретки. – Чай будете?
– Не надо, – Вадик сел, девчонка устроилась рядом. Руки сложила на коленях, смотрит в пол.
Я сняла с плиты кастрюлю, выключила газ. Села напротив них. За окном соседский Толик орал на жену – обычное дело по субботам. У нас в доме стены тонкие, слышно всё.
– Ну? – спросила я, глядя на сына.
Вадик вздохнул, взял девчонку за руку:
– Лера беременная. От меня.
Я сидела и смотрела на них. Ему шестнадцать лет, а сколько ей? – пятнадцать, не больше. На их сцепленные руки. На её живот под широкой курткой. Время будто остановилось. Слышно было, как капает вода из крана, который я всё собиралась починить, да руки не доходили.
– Срок какой? – спросила я ровно.
– Четыре месяца, – ответила девчонка тихо, не поднимая глаз.
– Родители знают?
Она покачала головой. Вадик сжал её руку сильнее:
– Мы хотели сначала тебе сказать. А потом уж к её матери пойдём.
Я встала, подошла к окну. Внизу во дворе пацаны гоняли мяч, женщины сидели на лавочке, щёлкали семечки. Обычный августовский вечер в нашем районе. Всё как всегда. Только у меня жизнь только что перевернулась.
– Сними куртку, – сказала я девчонке. – Жарко ведь.
Она неуверенно расстегнула молнию, сняла куртку. Под ней майка обтягивала небольшой, но заметный живот. Значит, правда. Не выдумка, не глупая шутка.
Я села обратно, сложила руки на столе:
– Рассказывайте. Всё, по порядку.
Вадик начал сбивчиво, путая слова. Познакомились весной, в парке. Она училась в соседней школе, девятый класс. Встречались тайком – я работала на двух работах, дома бывала редко. Он в десятом, готовился к экзаменам. Думали, всё под контролем, предохранялись. Но что-то пошло не так.
– Когда узнали? – перебила я.
– Месяц назад, – Лера наконец подняла глаза. – Я задержку заметила, купила тест. Потом ещё три купила, все положительные.
– К врачу ходила?
– Нет, – она опустила голову снова. – Боялась. Там же спросят, почему одна, где родители...
– А где родители? – спросила я жёстче, чем хотела. – Почему ты не с матерью сидишь сейчас, а у меня на кухне?
Девчонка сжалась, губы задрожали. Вадик обнял её за плечи:
– Мам, не надо. У неё там... сложно.
– Сложно бывает в математике. А тут жизнь. Рассказывай, как есть.
Лера всхлипнула, вытерла нос рукавом:
– Мама у меня пьёт. Папы нет, ушёл, когда мне три было. Живём вдвоём. Она на заводе раньше работала, потом сократили, теперь подработки всякие. Но больше пьёт, чем работает. Я ей скажу – она меня убьёт. Или выгонит.
Вот оно что. Я посмотрела на сына. Он смотрел на эту Леру так, будто она одна на всём свете. И я поняла – не просто подростковая влюблённость. Он за неё горой готов встать.
Отправила их на балкон – подышать воздухом, пока я огурцы доделаю. Сама стояла у плиты, закатывала банки и думала. Шестнадцать лет. Господи, шестнадцать. Сама я в шестнадцать куклами ещё играла. А он уже отцом будет.
Закатала последнюю банку, поставила остывать. Руки тряслись. Надо было поужинать, но в горло ничего не лезло. Заварила себе крепкий чай, села на кухне одна.
Вадик появился в дверях:
– Мам, Лера домой пойдёт. Я её провожу.
– Куда домой? – я посмотрела на часы. – Девять вечера, там мать пьяная. Пусть здесь ночует. Постель на диване постелю.
Сын удивлённо уставился на меня:
– Правда?
– А что, неправда? Беременную отправлять к алкоголичке? Вот ещё. Зови её, ужинать будем.
Поужинали молча. Я сделала яичницу с колбасой, нарезала помидоры. Лера ела жадно, видно, что голодная. Когда допила чай, я постелила ей на диване в зале. Вадику велела спать в своей комнате. Он хотел было возмутиться, но я посмотрела так, что он только кивнул.
Легла поздно, а уснуть не могла. Ворочалась, смотрела в потолок. Хорошо хоть завтра воскресенье, не на работу. Нужно с Лерой в больницу сходить, к врачу. Узнать точный срок, как там ребёнок. Потом к её матери идти – разговор будет тяжёлый, но деваться некуда.
А дальше что? Вадику два года до совершеннолетия. Лере чуть больше. Учиться им обоим надо. Жить где? У меня двушка, еле втроём поместимся. А тут ещё младенец будет. На что растить? Моя зарплата с пенсией покойного мужа – всё, что есть. Еле хватает на нас двоих.
Под утро забылась тяжёлым сном. Снилась покойная мама. Стояла на кухне, пекла пирожки и говорила: "Не бойся, доченька. Всё образуется. Дети – это всегда радость, как бы они ни пришли".
Встала в семь, как всегда. По привычке – на фабрике смена в восемь начинается, а по воскресеньям подрабатываю в магазине. Но сегодня никуда. Позвонила, сказалась больной.
Лера спала на диване, свернувшись калачиком. Лицо детское, беззащитное. Какая она мать? Сама ребёнок. Я накрыла её пледом, прошла на кухню. Сварила кашу, пожарила сырники. Накрыла на стол.
Они проснулись почти одновременно – услыхали запах с кухни. Вадик вышел заспанный, растрёпанный. Лера – со страхом в глазах, будто ждала, что я её сейчас выгоню.
– Завтракайте, – сказала я. – Потом в больницу пойдём. Тебя, – кивнула на Леру, – нужно обследовать. А после к твоей матери наведаемся.
– Может, не надо пока к маме? – пролепетала девчонка.
– Надо. Чем дольше тянем, тем хуже. Разберёмся сегодня.
В женской консультации очередь была небольшая – воскресенье, дежурный приём. Врач оказалась молодая, лет тридцати. Посмотрела на Леру, на меня, на Вадика.
– Родители? – спросила.
– Я мать жениха, – сказала я. – Невесте шестнадцати нет, мать пьющая. Вот я её и привела.
Врач кивнула, ничего не спросила больше. Осмотрела Леру, сделала УЗИ. Вышла через полчаса и сказала:
– Срок семнадцать недель. Ребёнок развивается нормально. Девочка.
Девочка. Внучка. У меня будет внучка. От шестнадцатилетнего сына и пятнадцатилетней девчонки, которую я вчера в первый раз увидела.
***
Лера жила на окраине, в старой пятиэтажке. Мы поднялись на четвёртый этаж, она достала ключ. В квартире стоял запах перегара и давно немытого помещения. В коридоре на полу валялась обувь, куртки сброшены на пол. Из комнаты донёсся хрип – кто-то храпел.
– Мам, – позвала Лера тихо. – Мам, ты тут?
Из комнаты вывалилась женщина лет сорока. Лицо опухшее, глаза красные. В затёртом халате, волосы всклокочены.
– Чего орёшь? – пробурчала она. – А, ты. Где шлялась?
– Мам, это Вадик. И его мама. Нам надо поговорить.
Мать Леры наконец заметила нас. Уставилась мутным взглядом:
– Чего надо?
Я шагнула вперёд:
– Давайте на кухню пройдём. Серьёзный разговор.
На кухне было ещё хуже, чем в коридоре. Немытая посуда в раковине, на столе остатки еды, пустые бутылки. Я молча собрала бутылки в пакет, убрала в сторону. Села за стол.
– Ваша дочь беременна, – сказала я прямо. – От моего сына. Срок семнадцать недель.
Повисла тишина. Лерина мать сидела, разинув рот. Потом вдруг заорала:
– Что?! Ты что, сволочь?!
Она замахнулась на дочь. Я встала, перегородила собой Леру:
– Тихо. Орать не надо. Случилось то, что случилось. Теперь надо думать, что делать.
– Что делать?! – женщина истерично рассмеялась. – Да аборт делать! Пятнадцать лет ей! Какие дети?!
– Срок большой уже. Аборта не будет, – сказала я твёрдо. – Ребёнка оставляем.
– Ты кто такая, чтоб решать?! – мать Леры вскочила. – Это моя дочь!
– Ваша дочь, которую вы пьяная даже не замечаете. Которая сама себя кормит бог знает как. Я вчера видела, как она ест – будто неделю голодная была.
Женщина сникла, опустилась на стул:
– Да что вы знаете... Жизнь такая...
– Знаю, – отрезала я. – Сама одна сына подняла. Муж пять лет назад умер, живу на две работы. Но сын сытый, одетый, школу заканчивает. А вы бутылку заканчиваете каждый день.
Она заплакала – грязными, пьяными слезами. Лера стояла у стены, обняв себя руками. Вадик рядом с ней, бледный.
– Лера будет жить у меня, – сказала я. – До родов. Потом посмотрим. Сына в школе доучу, её тоже. Ребёнка поднимем. А вы... Лечитесь. Или совсем спивайтесь. Ваше дело.
***
К вечеру воскресенья вся родня знала. Вадик позвонил моей сестре – просто сказал, что случилось. Та, конечно, сразу всем растрезвонила. Телефон разрывался. Первой объявилась сестра Таня.
– Ты с ума сошла?! – вопила она в трубку. – Привести в дом малолетку беременную?! Ты хоть понимаешь, во что влезла?!
– Понимаю, – ответила я спокойно.
– Да пусть аборт делает и к матери домой! Не твоя забота!
– Моя. Она от моего сына беременна. Значит, моя ответственность.
– Вадику шестнадцать! Он сам ребёнок!
– Достаточно взрослый, чтоб ребёнка сделать. Значит, и отвечать будет.
Таня ещё минут десять орала, потом бросила трубку. Следом позвонила двоюродная сестра, потом тётка со стороны покойного мужа. Все в один голос: что я творю, это же позор, соседи что скажут, как я буду троих тянуть, а школа, а будущее.
Я слушала, отвечала коротко. Устала. Отключила телефон, пошла на кухню. Лера с Вадиком сидели за столом, делали уроки. Вернее, делали вид – тетради открыты, но оба сидели как истуканы.
– Мам, – Вадик поднял голову, – все звонят, да? Ругают?
– Все.
– Прости, – он опустил глаза. – Это из-за меня...
Я подошла, положила руку ему на плечо:
– Сделано уже. Назад не вернуть. Только вперёд смотреть.
Лера всхлипнула. Я глянула на неё – слёзы по щекам текут.
– Ты чего? – спросила.
– Я думала... Думала, вы меня выгоните. Или заставите... того... избавиться. А вы... – она не могла говорить от слёз. – Спасибо вам.
Я вздохнула, села рядом:
– Ребёнок не виноват, что вы с Вадиком дураки оба. Он не просился на свет. Но, раз пришёл – будем растить.
В понедельник не пошла на работу. Позвонила, взяла отгул. Надо было с документами разбираться – встать на учёт в консультацию, в органы опеки сходить. Бумаг – гора.
Вечером в дверь позвонили. Открыла – на пороге Марья Ивановна, классная Вадика. Строгая женщина, лет пятидесяти, всегда одета как с иголочки.
– Здравствуйте, Антонина Петровна. Можно войти?
Я пропустила её. Марья Ивановна прошла в комнату, села на край дивана. Я устроилась напротив.
– Я узнала, – сказала она без прелюдий. – О ситуации с Вадимом. Хотела поговорить.
– Слушаю.
– Вы понимаете, что это огромная ответственность? И что Вадим может школу не закончить? Ему до одиннадцатого класса год, экзамены впереди...
– Закончит, – перебила я. – Закончит школу, сдаст экзамены. Дальше в техникум пойдёт, на заочное. Будет учиться и работать.
– А девочка?
– Девочка тоже доучится. Девятый класс закончит, потом в вечернюю школу переведётся. Главное – ребёнка выносить и родить. Остальное приложится.
Марья Ивановна смотрела на меня долго. Потом кивнула:
– Вы смелая женщина, Антонина Петровна. Не каждая мать так поступит.
– Не смелая. Просто другого выхода нет. Аборт – это грех. А выгнать – значит, двоих на улицу выбросить. Я так не могу.
Учительница встала, подошла ко мне. Взяла за руку:
– Если что – обращайтесь. Чем смогу, помогу. С учёбой, с документами. Не дам Вадима в обиду.
Когда она ушла, я разревелась. Впервые за эти дни. Села на кухне и ревела в кулак, чтоб дети не услышали. От усталости, от страха, от облегчения. Хоть один человек не осудил, не начал учить жизни.
*** Продолжение рассказа читайте здесь🖤