Я услышала это слово раньше, чем увидела его лицо. «Бездельница». Оно влетело в прихожую вместе с запахом сигаретного дыма и дешевых духов, которыми Зинаида Петровна всегда себя обливала, будто защищалась от всего мира этим едким облаком.
— Дома сидит целыми днями, а у меня давление! — голос свекрови пробивался сквозь закрытую дверь спальни, где я прижималась лбом к холодному стеклу окна.
Семь утра субботы. Я еще даже кофе не успела сварить.
Максим что-то бормотал в ответ, тихо, примирительно. Этот тон я знала наизусть — он появлялся всякий раз, когда мать начинала свой концерт. Я закрыла глаза и досчитала до десяти. Бесполезно.
— Понимаешь, ты должна моей маме помогать во всем, так надо, — заявил он, когда я вышла на кухню. Стоял у плиты, варил эту проклятую овсянку, которую Зинаида Петровна требовала каждое утро. Ровно в семь тридцать. Не раньше, не позже.
— Так надо кому? — я налила себе воды из-под крана, потому что до кофеварки было не дотянуться — там восседала свекровь, закутанная в махровый халат, хотя на улице стоял сентябрь и батареи еще не включили.
— Всем. Ей плохо, у неё сердце.
— У неё вчера сердце было настолько плохое, что она три часа с подругами по магазинам ходила. Я видела её в «Ашане», — я говорила тихо, но каждое слово будто камень в воду бросала.
Зинаида Петровна вскинулась:
— Что ты видела?! Я за лекарствами ездила! За лекарствами, между прочим!
— С четырьмя пакетами из магазина «Модница»?
Повисло молчание. Максим яростно мешал кашу, будто хотел прожечь в кастрюле дыру. Я знала — сейчас начнется. И началось.
— Ты следишь за мной, что ли?! — свекровь вскочила, халат распахнулся, обнажая ночную рубашку с кружевами. Семидесятилетняя женщина в кружевах, которая играла в умирающую. — Максим, ты слышишь? Она за мной шпионит!
— Таня, ну хватит уже, — Максим наконец обернулся, и в его глазах я увидела то, что искала втайне все эти месяцы. Не сочувствие. Даже не понимание. Раздражение. На меня. — Мама действительно плохо себя чувствует. Доктор говорил, что стресс противопоказан.
«Доктор». Этот участковый терапевт, который выписывал Зинаиде Петровне больничные пачками, потому что она каждый раз приносила ему коньяк и домашние пирожки. Я знала об этом. Все знала.
— Хорошо, — я поставила стакан в раковину. — Что именно я должна делать?
Свекровь села обратно, и на её лице расползлась довольная улыбка:
— Ну вот, наконец-то ты поняла. Во-первых, сегодня нужно съездить в поликлинику, взять справку. Потом в центр, в аптеку на Революционной, там у меня скидочная карта. Потом...
— Мама, я же говорил, что мы сегодня с Таней собирались к её родителям, — Максим разложил кашу по тарелкам. Его голос звучал неуверенно.
— Ах, к родителям! — Зинаида Петровна схватилась за сердце. Классический жест, отрепетированный до мелочей. — А то, что твоя мать может скончаться в любой момент, это неважно, да? Хорошо, хорошо. Езжайте. Я тут одна помру.
Я смотрела на Максима. Смотрела и ждала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
— Тань, может, правда перенесем? Твоя мама ведь не обидится, а тут...
Я выключилась. Просто взяла сумку, натянула куртку и вышла из квартиры. Не хлопнула дверью — тихо закрыла. Это было страшнее.
По лестнице спускалась медленно, считая ступени. Двадцать восемь. Именно столько шагов отделяло меня от свободы каждый раз, когда я убегала из собственного дома. Из дома, за который мы с Максимом платили ипотеку последние шесть лет, но в котором хозяйкой была Зинаида Петровна.
На улице пахло осенью и свежим хлебом из пекарни напротив. Я села на скамейку у подъезда и достала телефон. Одиннадцать пропущенных от Максима. Он даже не вышел. Не побежал следом.
— Детка, ты чего тут сидишь? — соседка Валентина Сергеевна шла с двумя сумками продуктов. Она всегда называла меня «деткой», хотя мне было тридцать шесть. — Максимка дома?
— Дома, — я улыбнулась. — С мамой.
— О, Зина приехала? — Валентина присела рядом, сумки поставила на асфальт. — Слушай, а она что, опять болеет?
— А как же.
— Да я её позавчера видела, она в фитнес шла! В центр на Гагарина, представляешь? В спортивном костюме таком, ярко-розовом...
Мы посмотрели друг на друга. И я впервые за два месяца рассмеялась.
Валентина хмыкнула и покачала головой:
— Ты её не слушай, детка. Моя свекровь такая же была. Двадцать лет играла в больную, а на мои похороны, поди, сама бы пришла.
Я встала, отряхнула джинсы:
— Мне в поликлинику надо. За её справкой.
— Да ты брось! — Валентина схватила меня за руку. — Сходи лучше к себе домой. К маме своей. Отдохни.
Я кивнула и пошла к остановке. Автобус до центра шёл двадцать минут. Я села у окна и смотрела, как город просыпается — открываются магазины, бегут на работу люди, кто-то ведёт детей в школу. Нормальная жизнь. Чужая.
Вышла на Революционной. Аптека, где у Зинаиды Петровны была «та самая» скидочная карта, оказалась закрыта на ремонт. Объявление висело уже неделю. Значит, она знала. Просто хотела, чтобы я мотнулась через весь город впустую.
Телефон разрывался от звонков. Максим. Свекровь. Снова Максим. Я выключила звук и зашла в кафе на углу. Заказала капучино и круассан. Села у окна.
— Одна? — официантка, девчонка лет двадцати, с любопытством смотрела на меня.
— Одна, — я улыбнулась.
— Повезло, — она вздохнула. — А я с парнем живу. Он хороший, но мать его... Кошмар просто.
— У неё сердце болит?
— Откуда знаете?! — девчонка округлила глаза. — И давление. И спина. И вообще она при смерти, если верить. А сама вчера на рынке час торговалась из-за трёх рублей.
Мы рассмеялись. Две незнакомки, связанные одной болезнью — свекровями-симулянтками.
Я пила кофе и думала. О том, как полгода назад Зинаида Петровна «случайно» потеряла ключи от нашей квартиры и Максим сделал ей дубликат. О том, как она приходила без предупреждения, переставляла мебель, выбрасывала мои вещи, потому что «они плохо пахнут». О том, как Максим каждый раз говорил: «Ну потерпи, ей же плохо».
А мне? Мне разве хорошо?
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Где ты? Мама ждёт лекарства. Ей реально плохо. Приезжай срочно».
Я посмотрела на экран. Потом на улицу за окном. Потом на своё отражение в стекле — бледное лицо, тёмные круги под глазами, сжатые губы. Когда я последний раз улыбалась не из вежливости?
«Нет», — написала я и нажала «отправить».
Телефон снова ожил. Звонок. Максим. Я сбросила. Ещё звонок. Сбросила. Третий.
— Алло, — я взяла трубку.
— Ты где?! Мама вызвала скорую! У неё приступ! Из-за тебя! Ты понимаешь, что...
Я положила телефон на стол экраном вниз. Его голос доносился приглушённо, злобно. Официантка сочувственно посмотрела на меня.
Допив кофе, я вышла на улицу. Прохладный ветер трепал волосы. Город жил своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что где-то в квартире на окраине разыгрывается спектакль под названием «Умирающая свекровь».
Я набрала номер мамы:
— Привет. Я к тебе еду. Надолго.
Мама не спросила ничего. Просто сказала: «Жду», — и я услышала, как она ставит чайник. Этот звук — булькающей воды, щелчка кнопки — был звуком дома. Настоящего.
Автобус обратно я не стала ждать. Поймала такси. Водитель, мужчина лет пятидесяти, покосился на меня в зеркало:
— Плакали?
— Нет ещё, — честно ответила я.
Он усмехнулся и включил радио потише.
Мама жила на другом конце города, в той самой хрущёвке, где я выросла. Пятый этаж без лифта, узкая кухня, скрипучий паркет. Когда я поднималась по лестнице, ноги дрожали — не от усталости, от облегчения.
Дверь распахнулась раньше, чем я успела позвонить. Мама стояла в своём вечном фартуке, седые волосы собраны в пучок, и смотрела на меня так, будто видела насквозь.
— Заходи, — она отступила, и я шагнула в крохотную прихожую, где пахло пирогами и ванилью. — Раздевайся. Чай на столе.
Я стянула куртку, сняла ботинки и вдруг почувствовала, как внутри что-то подламывается. Не сломалось — просто перестало держать форму. Села прямо на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла лицо руками.
Мама опустилась рядом, обняла за плечи:
— Ну вот, а говорила — не плакала ещё.
— Мам, я больше не могу, — слова вылетали рывками, сквозь слёзы. — Она каждый день. Каждый божий день придумывает новую болезнь. То сердце, то давление, то голова. А Максим... он не видит. Не хочет видеть.
— Видит, — спокойно сказала мама. — Просто выбрал не защищать тебя.
Мы просидели так минут десять. Потом мама поднялась, протянула мне руку:
— Давай на кухню. Поговорим.
На столе и правда стоял чайник, две чашки, сахарница. Никаких пирогов — мама соврала про запах, чтобы мне было легче войти. Чтобы пахло домом.
— Она не больна, — сказала я, размешивая сахар. — Валентина Сергеевна видела её в фитнес-центре. Я сама видела в торговом центре с подругами. Она здорова как бык.
— Знаю, — мама отпила чай. — Я её тоже видела. Месяц назад, на рынке. Таскала сумки по двадцать килограммов, торговалась, хохотала. Потом у подъезда встретились, так она сразу за сердце схватилась.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы поверила? Или побежала к Максиму рассказывать, а он бы сказал, что мы с Валентиной всё придумали, потому что тебе завидуем.
Точно. Именно так бы и сказал.
Телефон на столе снова ожил. Двадцать три пропущенных. Пять сообщений. Я открыла последнее: «Ты эгоистка. Мама в больнице. Надеюсь, ты довольна».
— В больнице, значит, — мама заглянула через плечо. — Скорую вызвала?
— Максим пишет, что да.
— Сейчас проверим, — мама достала свой телефон, набрала какой-то номер. — Алло, Нюра? Это Надежда Ивановна. Слушай, а Зинаида Петровна Крылова к вам не поступала случайно? Она в нашем районе живёт, у сына... Ага... Точно... Спасибо, дорогая.
Мама положила трубку и посмотрела на меня:
— Никакой Зинаиды Петровны в приёмном покое нет. Нюра — медсестра, она бы знала.
Я уставилась в чашку. Значит, вранье. Опять вранье.
— Что мне делать?
— А чего ты хочешь?
Я задумалась. Чего я хочу? Чтобы Зинаида Петровна исчезла? Чтобы Максим вдруг прозрел и встал на мою сторону? Чтобы всё стало как раньше, три года назад, когда мы были счастливы?
— Я хочу жить в своей квартире, — медленно проговорила я. — Без неё. Хочу, чтобы Максим выбрал меня. Один раз. Хоть один чёртов раз.
— Тогда поставь условие, — мама налила ещё чаю. — Скажи: или я, или она. Пусть выбирает.
— А если он выберет её?
— Значит, ты узнаешь правду. И перестанешь тратить жизнь на человека, который тебя не ценит.
Мы сидели молча. За окном стемнело. Город зажёг огни — тысячи окон, тысячи семей, у каждой свои проблемы. Где-то тоже сидит женщина и думает, как жить дальше.
Телефон завибрировал. Максим: «Приезжай. Нам надо поговорить».
Я посмотрела на маму:
— Как думаешь, что он скажет?
— То, что ты должна извиниться перед Зинаидой Петровной и вести себя прилично. Они всегда так говорят, эти маменькины сынки.
— Откуда ты знаешь?
Мама грустно улыбнулась:
— У меня тоже была свекровь. Твой отец выбрал меня, но это заняло пять лет. Пять лет ада, Танюш. Ты готова столько ждать?
Я не знала. Честно — не знала.
Встала из-за стола, подошла к окну. Внизу, во дворе, мальчишка катался на велосипеде, мать кричала ему что-то вдогонку. Обычная жизнь. Простая.
— Я поеду, — сказала я. — Но не для того, чтобы извиняться.
— А для чего?
Я обернулась. Мама смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое — уважение, что ли.
— Чтобы сказать правду. Всю. И пусть потом он решает.
Мама кивнула:
— Только телефон мой держи включённым. На всякий случай.
Я оделась, обняла её на прощание — крепко, по-настоящему.
— Мам, а если он выберет её?
— Тогда вернёшься сюда. И начнёшь жить заново. Поздно не бывает, дочка.
Вышла на улицу. Холодно стало совсем. Я достала телефон, написала Максиму: «Еду. Жди».
И пошла к остановке, считая шаги. Один, два, три... С каждым шагом становилось легче дышать. Впереди был разговор — страшный, тяжёлый, возможно, последний.
Но я шла. Потому что молчать больше не могла. И если он выберет её, то я молча уйду и всё.
Прошел месяц.
Мы с мужем развелись. Зинаида Петровна для этого приложила все усилия. А я начала новую жизнь, сняла квартиру в центре города и всё стало меняться в лучшую сторону.