— Пошла ты, вон!
Вот так. Вот с этих слов всё и началось. Нет, не моих — его матери. Тамара Ивановна выкрикнула это прямо в коридоре, когда я отказалась третий раз за неделю ехать к ней на другой конец Москвы, чтобы мыть её трёхкомнатную квартиру.
Я стояла у зеркала в прихожей и красила губы. Спокойно так красила — темно-рубиновым, тем самым оттенком, который Глеб называл вульгарным.
Рука не дрогнула. Только посмотрела на её отражение — красное лицо, перекошенный рот, эти глаза, полные такой ненависти, будто я украла у неё последнее.
А может, и украла. Сына украла. Сорок три года он был её, а теперь пять лет как мой.
— Ты что сказала? — переспросила я тихо, колпачок помады щёлкнул в тишине как выстрел.
— Да ты же всё слышала! — Тамара Ивановна шагнула ближе, и я почувствовала запах её духов, тяжёлых, приторных, из советского универмага. — Думаешь, я не вижу? Ты его от меня отбила, чужая баба!
Глеб сидел на кухне. Сидел и молчал, уткнувшись в телефон. Слышал, конечно. Как не услышать, когда его мать орёт в двух метрах от него.
Я взяла сумку. Туфли надела — те самые, лодочки на шпильке, которые купила себе в прошлом месяце на зарплату. Не на его деньги, нет. На свои, заработанные в салоне красоты, где я с утра до вечера стригу и крашу московских дам.
— Аня, ты куда? — голос Глеба был растерянный, почти жалобный.
— Как куда? — я обернулась. — Не буду же я здесь стоять и слушать, как твоя мамочка меня оскорбляет. Или ты считаешь, что я должна?
Он встал. Высокий, худой, с вечно виноватым выражением лица. Сорок восемь лет, а выглядит так, будто его всю жизнь ругали за каждый шаг.
— Мама, ты зря, — начал он.
— Зря?! — Тамара Ивановна развернулась к нему, и я увидела, как он попятился. Попятился от собственной матери, как школьник, которого вызвали к доске без подготовки. — Я зря?! Я тебе всю жизнь отдала, всю! А эта... эта...
— Досвидания, — перебила я. — Глеб, я у Яны буду. Когда освободишься от мамы, позвонишь.
Дверь хлопнула так, что во всём подъезде наверняка услышали.
Метро «Сокольники». Народу — как селёдок в банке. Толкаются, дышат друг другу в затылок, все злые, уставшие. Я втиснулась между тучной женщиной с авоськой и парнем в наушниках. Поезд рванул, и меня качнуло вперёд.
- Яна — моя двоюродная сестра, единственный человек в Москве, к которому я могу прийти без звонка. Живёт она на Щёлковской, в панельке, которую покупала ещё в девяностые, когда работала на трёх работах сразу. Сейчас у неё свой магазин бижутерии где-то в торговом центре, и она говорит, что наконец-то начала жить.
— Что стряслось? — спросила она, едва открыв дверь. Посмотрела на моё лицо и присвистнула. — Свекровь опять?
— Угу.
— Проходи. Чай будешь или сразу коньяк?
— Коньяк.
Мы сели на кухне. У Яны всегда уютно — шторки в цветочек, фикус на подоконнике, магнитики на холодильнике из всех городов, где она бывала. Я выпила залпом, поставила рюмку на стол.
— Она назвала меня... — я запнулась. — Ладно, неважно. Главное, что Глеб молчал. Сидел и молчал, понимаешь? Как будто это нормально.
Яна налила ещё.
— Анют, ну ты же знала, за кого выходишь. Мамсик он, всегда был. Помнишь, как на нашей свадьбе он три раза за вечер к ней подбегал — то платок принести, то таблетку, то ещё что-то?
— Помню, — я усмехнулась горько. — Тогда мне казалось, что это мило. Что он заботливый. Думала, когда дети будут, он таким же внимательным будет.
— А дети? Вы же планировали?
Я замолчала. Тема детей была как открытая рана. Три года назад мы начали пытаться. Потом пошли к врачам. Оказалось — всё в порядке, и у меня, и у него. Просто не получается. А Тамара Ивановна каждый раз, когда я приезжала, смотрела на мой живот и спрашивала: «Ну что, Анечка, новости есть?» И в этом «Анечка» было столько яда, столько надежды, что я окажусь бесплодной, что хотелось кричать.
— Яна, я устала, — призналась я. — Я так устала от этой... от всего. Он не может ей отказать ни в чём. Она звонит — он бежит. Она просит — он делает. Я для него как... как приложение к его жизни. Вот есть работа, есть мама, а где-то там, на периферии, есть ещё и жена.
— Так брось его, — Яна пожала плечами. — Зачем тебе это?
— Ты не понимаешь...
— Что я не понимаю? — она наклонилась ближе. — Тебе тридцать шесть. Ты красивая, работаешь, деньги зарабатываешь свои. Зачем тебе мужик, который не может за тебя вступиться?
Я открыла рот, чтобы возразить, но... Что я могла сказать? Что люблю его? Любила — точно. Пять лет назад, когда он пришёл в салон и попросил сделать ему стрижку. Сидел в кресле, смотрел на меня в зеркало, и я видела в его глазах что-то... тёплое. Как будто он смотрел не на парикмахера, а на женщину. Обычную, простую женщину, которой хочется улыбнуться.
Мы встречались полгода.
Он дарил цветы, водил в кафе, рассказывал про свою работу в проектном институте. Про мать говорил мало — только что она одна, что отец умер десять лет назад, что он о ней заботится.
Я думала, это временно. Что когда мы поженимся, всё изменится.
Не изменилось.
— Анют, — Яна взяла меня за руку. — Ты же умная. Скажи мне честно: что ты будешь делать?
Телефон завибрировал. Глеб. Я посмотрела на экран и сбросила вызов.
— Не знаю, — ответила я. — Но точно не буду прислугой для его матери.
Домой вернулась поздно. Половина двенадцатого, на часах светилось, когда я открыла дверь. В квартире горел свет на кухне. Глеб сидел за столом, перед ним дымилась кружка с чем-то.
— Ты где была? — спросил он тихо.
— У Яны. Говорила же.
— Я звонил. Ты не брала трубку.
— Не хотела разговаривать.
Он вздохнул, потёр лицо ладонями.
— Аня, мама не хотела тебя обидеть...
— Стоп, — я подняла руку. — Стоп. Ты сейчас серьёзно будешь её оправдывать?
— Она нервная была. Голова болела...
— Глеб, она назвала меня сукой, — я произнесла это медленно, по слогам. — Сукой. В моём собственном доме. При тебе. А ты сидел и молчал.
Он опустил взгляд.
— Я не знал, что сказать...
— Вот именно! — я не сдержалась, голос сорвался. — Ты никогда не знаешь, что сказать! Она может меня унижать сколько угодно, а ты будешь сидеть и молчать!
— Это моя мать!
— А я твоя жена! — я ударила ладонью по столу. — Твоя жена, Глеб! Или ты забыл?
Он встал. Подошёл ближе, попытался обнять, но я отстранилась.
— Не трогай меня.
— Анечка...
— И не называй меня так! — я почувствовала, как внутри всё закипает. — Твоя мать называет меня так, когда хочет показать, какая я, по её мнению, ничтожная!
Мы стояли в двух шагах друг от друга. Он — растерянный, жалкий, беспомощный. Я — злая, уставшая, на грани срыва.
— Я не могу с ней ссориться, — сказал он наконец. — Она же больная...
— Она не больная! — я рассмеялась, истерично так. — Она прекрасно себя чувствует! Она просто привыкла, что ты под каблуком!
— Ты не понимаешь...
— Да что я не понимаю?! — я шагнула к нему. — Что она тебя вырастила одна? Что она для тебя всё? Что она жертвовала собой? Я всё это понимаю, Глеб! Но я не обязана быть её прислугой!
— Никто не заставляет...
— Нет? — я перебила. — А кто звонил мне в среду и просил заехать к Тамаре Ивановне помочь с уборкой? Кто в пятницу сказал, что маме плохо и нужно срочно привезти ей продукты? Кто, Глеб?
Он молчал.
— Вот именно, — я развернулась и пошла в спальню.
— Аня, подожди!
— Я спать хочу. Завтра рано вставать. У меня клиентка в девять.
Дверь закрылась. Я села на кровать, стянула туфли, потёрла ноющие ступни. В телефоне шесть пропущенных от Глеба, три от неизвестного номера. Открыла последний — конечно, Тамара Ивановна. Что ещё можно было ожидать?
За дверью раздались шаги, потом тишина. Потом скрипнул диван в гостиной — Глеб устроился там.
Я легла, уставилась в потолок. Трещина над окном похожа на молнию. Давно собирались сделать ремонт, да всё руки не доходили. Вернее, деньги не доходили. Потому что каждый месяц Глеб отправлял матери половину своей зарплаты. «Ей на лекарства нужно», — объяснял он. Лекарства, да. А ещё на новый телевизор, на шубу, на путёвку в санаторий.
Я закрыла глаза. Сон не шёл.
Утром встала первой. Глеб ещё спал на диване, раскинувшись, одеяло сползло на пол. Я прошла мимо, не глядя, на кухню. Кофе, тост с маслом, планирование дня. В девять — Оксана Петровна, окрашивание, сложное. В двенадцать — новая клиентка, стрижка. В три — перерыв, если повезёт.
Телефон ожил. Янка написала: «Ну как? Выжила?»
«Выжила. Спасибо за вчера».
«Приезжай ещё, если что. И подумай над моими словами».
Я отложила телефон. За окном моросил дождь, серое небо нависало над городом, как крышка. Октябрь в Москве — грязь, слякоть, вечная сырость. Люди бегут по улицам, прячась под зонтами, а я сижу и думаю: что дальше?
Глеб появился в дверном проёме, взъерошенный, в мятой футболке.
— Доброе утро, — пробормотал он.
— Доброе, — ответила я, не поднимая глаз от телефона.
— Аня, мне нужно тебе кое-что сказать.
Я подняла взгляд. Он стоял неловко, руки в карманах, виноватое выражение лица усилилось.
— Говори.
— Мама вчера позвонила после того, как ты ушла. Она... она извиняется.
Я хмыкнула.
— Правда?
— Да. Она сказала, что погорячилась. Что не хотела тебя обидеть.
— И?
— И она просит... ну... чтобы мы приехали сегодня вечером. Она хочет с тобой поговорить.
Я поставила кружку на стол. Медленно, аккуратно.
— Нет.
— Аня...
— Нет, Глеб. Я не поеду к твоей матери выслушивать её лживые извинения.
— Почему лживые?
— Потому что она не извиняется! — я встала. — Она делает вид, что извиняется, чтобы ты от неё отстал! А потом всё повторится снова!
— Ты не знаешь...
— Знаю! — я подошла ближе. — Знаю, Глеб. Пять лет я наблюдаю за этим цирком. Она оскорбляет, ты молчишь, потом она «извиняется», мы миримся, и через месяц всё повторяется. Я устала от этой карусели!
Он вздохнул, провёл рукой по волосам.
— Что ты хочешь от меня?
— Хочу, чтобы ты выбрал, — сказала я прямо. — Или я, или она.
Повисло молчание. Долгое, тяжёлое. Я смотрела на него и видела, как он мечется, как не может найти слов. И в этом молчании был ответ.
— Вот именно, — я взяла сумку. — Мне пора на работу.
— Аня, не надо так...
— А как надо, Глеб? — я обернулась на пороге. — Может, мне нужно смириться? Терпеть? Стать послушной дочкой для твоей мамочки? Извини, но я не буду прислугой для твоей матери. И если ты не можешь понять это...
Я не договорила. Хлопнула дверью и вышла в подъезд. Лифт спускался медленно, с натужным скрипом, и у меня было время подумать. Подумать о том, что пять лет назад я совершила ошибку. Что влюбилась в человека, который не способен меня защитить. Который выбрал удобство вместо любви.
На улице дождь усилился. Я раскрыла зонт, но ветер тут же вывернул его наизнанку. Плюнула, сложила и пошла так, под дождём. Вода текла за шиворот, холодная, неприятная, но какая разница. Внутри было ещё холоднее.
В салоне пахло краской, шампунем и кофе. Наташа, администратор, подняла глаза от компьютера и присвистнула:
— Ты чего такая? Переплыла Москву-реку?
— Почти, — я стряхнула воду с куртки. — Оксана Петровна пришла?
— Ещё нет. Но звонила, сказала, опоздает на полчаса. Пробки.
Отлично. Значит, есть время привести себя в порядок. Я прошла в подсобку, переоделась, высушила волосы феном. В зеркале смотрела на меня уставшая женщина с кругами под глазами и поплывшей тушью. Красота, да.
— Анют, тебе цветы принесли! — крикнула Наташа.
Я вышла. На стойке стоял букет роз — огромный, красный, дорогой. Открыла открытку: «Прости меня. Я люблю тебя. Глеб».
— Ого, — Наташа заглянула через плечо. — Кто-то серьёзно накосячил.
Я скомкала открытку.
— Выброси их.
— Что? — она вытаращила глаза. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она пожала плечами и унесла букет. Я вернулась к зеркалу, взяла щётку, начала раскладывать инструменты. Руки дрожали. Нервы. Пять лет я терпела, а теперь вот — не могу.
Дверь салона распахнулась, и вошла Оксана Петровна. Шестьдесят лет, дорогая шуба, золото на руках, запах французских духов.
— Анечка, здравствуй, дорогая! Извини, что опоздала, пробки ужасные!
— Здравствуйте, Оксана Петровна, — я улыбнулась профессиональной улыбкой. — Раздевайтесь, проходите.
Три часа я красила, стригла, укладывала. Оксана Петровна болтала без умолку — про внуков, про отпуск в Турции, про соседку, которая завела кота, а кот орёт по ночам. Я поддакивала, кивала, смеялась в нужных местах. Автопилот.
— Анечка, а ты такая бледная сегодня, — заметила она, когда я заканчивала укладку. — Что-то случилось?
— Просто устала, — ответила я. — Работы много.
— Эх, молодёжь, — она покачала головой. — Работаете-работаете, а жизнь проходит мимо. Ты замужем?
— Да.
— Дети есть?
— Нет.
— А чего же? Время-то идёт!
Я стиснула зубы. Вот опять. Все вокруг знают лучше, что мне нужно делать.
— Пока не получается, — буркнула я.
— Ну ничего, ничего, — она похлопала меня по руке. — Бог даст!
Я проводила её до выхода, получила щедрые чаевые, попрощалась. Села в кресло, закрыла лицо руками. Устала. Так устала, что хочется просто исчезнуть.
— Ань, перекур? — Наташа сунула голову в дверь.
— Давай.
Мы вышли на крыльцо. Дождь закончился, но небо всё ещё было серым. Я закурила, хотя бросила год назад. Наташа молча протянула зажигалку.
— Что стряслось? — спросила она.
— Всё, — ответила я. — Всё сразу.
И рассказала. Про Тамару Ивановну, про Глеба, про вчерашний скандал. Наташа слушала молча, изредка кивая.
— Знаешь, что я тебе скажу? — произнесла она, когда я замолчала. — Беги. Беги от него, пока не поздно.
— Он же...
— Хороший? — она усмехнулась. — Анька, я замужем двадцать лет. И знаешь, чему я научилась? Хороший мужик — это тот, кто тебя защищает. Который выбирает тебя, а не удобство. Твой Глеб удобный. Маме удобно, ему удобно. А тебе каково?
Я затушила сигарету.
— Мне плохо.
— Вот именно.
Остаток дня прошёл как в тумане. Клиентки приходили, уходили, я стригла, красила, улыбалась. В шесть вечера, когда закончилась смена, я переоделась, вышла на улицу и поймала такси.
— Куда едем? — спросил водитель.
Я назвала адрес. Но не домой. Не к Яне. Туда, куда не ездила уже два года.
К Тамаре Ивановне.
Такси петляло по вечерней Москве. Огни фонарей размазывались по мокрому асфальту, люди торопились домой, сгорбившись под зонтами. А я ехала туда, куда меня тянуло последние пять лет — к источнику всех проблем.
Девятиэтажка на улице Парковой. Серая, облупленная, с покосившимся козырьком над подъездом. Я вышла из машины, постояла, глядя на освещённые окна. Третий этаж, второе окно слева. Там, за этими занавесками в цветочек, живёт женщина, которая считает меня врагом.
Поднялась по лестнице. Пахло мочой и чем-то кислым. На третьем этаже соседская дверь приоткрылась — любопытная бабка выглянула, увидела меня и скрылась обратно. Сплетни пойдут завтра же.
Я нажала на звонок. Один раз, два, три. Шаги за дверью, щеколда, замок.
Тамара Ивановна открыла дверь и замерла. На ней был халат — застиранный, выцветший, на ногах стоптанные тапочки. Без макияжа она выглядела старше своих шестидесяти пяти. Усталой. Испуганной.
— Ты? — только и выдохнула она.
— Я, — кивнула я. — Можно войти?
Она отступила молча. Квартира встретила запахом борща и нафталина. Всё те же обои в розочках, которые клеили ещё при Брежневе. Тот же сервант с хрусталём, который никто никогда не использовал. Фотографии на стенах — Глеб в школьной форме, Глеб с дипломом, Глеб на свадьбе. Нашей свадьбе. Я на этом фото отрезана наполовину.
— Чего пришла? — спросила Тамара Ивановна, закрывая дверь.
— Поговорить.
— О чём нам говорить?
Я прошла в комнату, села на диван. Пружины противно скрипнули. Тамара Ивановна осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Садитесь, — сказала я спокойно. — Долгий разговор будет.
Она помедлила, но всё-таки села. В кресло напротив, на край, будто готовая в любой момент вскочить.
— Тамара Ивановна, — начала я, — вы меня ненавидите. С первого дня. Я это вижу, вы это знаете. Давайте без притворства.
Она сжала губы.
— Не ненавижу я тебя.
— Ненавидите, — повторила я. — И знаете, я долго не могла понять — за что? Я ведь не плохая жена. Я Глеба не бью, не пью, работаю, деньги зарабатываю. Даже детей ему родить пытаюсь, хоть и не получается. Так за что?
— Ты его у меня отобрала, — выпалила она. — Он был мой! Мой сын!
— Вам шестьдесят пять лет, — я посмотрела ей в глаза. — Вы хотите, чтобы ваш сын до старости жил с вами, вытирал вам нос и не смел построить собственную жизнь?
— Какую жизнь ты ему построила?! — она вскочила. — Он ночами не спит, переживает! Ты его изводишь своими капризами!
— Капризами? — я тоже встала. — Вы считаете капризом, что я не хочу три раза в неделю приезжать к вам и мыть полы? Или что я не хочу слушать, какая я плохая жена? Или, может, каприз — не хотеть, чтобы меня называли сукой в моём собственном доме?
Она побелела.
— Я... я не хотела...
— Хотели! — я шагнула вперёд. — Вы прекрасно знали, что говорите! И знаете, что больше всего бесит? Что Глеб вас защищает! Всегда! Я могу плакать, кричать, уходить — ему всё равно! Потому что для него вы важнее!
— А кто, кроме него, у меня есть?! — закричала она. — Муж умер! Одна я! Одна!
— И поэтому вы решили, что имеете право высасывать из сына жизнь?! — крикнула я в ответ. — Он вам половину зарплаты отдаёт! Половину! А мы в съёмной квартире живём, потому что на ипотеку не хватает! Он к вам каждые выходные бегает! А я дома сижу одна! Это нормально?!
Тамара Ивановна опустилась обратно в кресло. Лицо её дрожало, глаза наполнились слезами.
— Я для него всё сделала, — прошептала она. — Всё. Отец нас бросил, когда Глебу пять лет было. Ушёл к другой. Я одна его растила. На трёх работах пахала, чтоб в институт отдать. Одежду, еду, всё — ему. Себе ничего. Вся жизнь — ему.
Я села обратно. Тише.
— Я понимаю, — сказала я. — Правда понимаю. Вы многое отдали. Но это не даёт вам права владеть им, как вещью. Он взрослый мужчина. У него должна быть своя жизнь.
— А я что, не его жизнь? — она подняла на меня глаза, мокрые, красные. — Я что, чужая?
— Нет. Но я тоже не чужая. Я его жена.
Мы сидели в тишине. Где-то капал кран на кухне. Метроном времени.
— Тамара Ивановна, — сказала я тихо. — Хотите честно? Я не враг вам. Я не хочу отнять Глеба. Но я не могу так жить. Когда каждое моё действие обсуждается, каждое слово взвешивается. Когда я чувствую себя не женой, а... конкуренткой. За любовь собственного мужа.
— Ты думаешь, мне легко? — она вытерла глаза рукавом халата. — Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит? Раньше так на меня смотрел. А теперь — на тебя.
Вот оно. Корень проблемы. Ревность. Не материнская любовь, не забота. Обычная женская ревность.
— Вы его мать, — сказала я медленно. — А я жена. Это разные роли. Одна другую не отменяет.
— Легко говорить, — она усмехнулась горько. — А как жить-то? Одной? В этой квартире? Когда день за днём, и никому ты не нужна?
Я вздохнула. Ей шестьдесят пять. Пенсия копеечная, работы нет, подруги померли или разъехались. Сын — единственное, что у неё осталось. И она цепляется за него, как утопающий за соломинку.
— А вы пробовали жить для себя? — спросила я. — Найти какое-то занятие, хобби. Клуб по интересам, кружок...
— Что я там забыла, в этих кружках? — она махнула рукой. — Старухи обсуждают болячки и внуков. У меня ни того, ни другого толком нет.
— Тогда путешествуйте. Глеб вам на путёвку денег даст.
— Одной? — она посмотрела на меня, как на сумасшедшую. — Куда одной?
Я понимала — бесполезно. Она закрылась в этой квартире, в своём одиночестве, как в коконе. И не хочет оттуда выбираться. Удобнее жить чужой жизнью.
— Тамара Ивановна, — я положила руки на колени. — Давайте договоримся. Я не прошу вас полюбить меня. Я прошу... уважать. Не лезть в нашу жизнь с Глебом. Не звонить каждый день. Не требовать, чтобы я приезжала и прислуживала вам. Я готова помогать — но по-человечески. Раз в неделю приехать, посидеть, поговорить. Но не так, как сейчас.
Она молчала долго. Потом кивнула. Еле заметно.
— А Глеб? — спросила она. — Он... он что говорит?
— Глеб мечется между нами, — ответила я честно. — Он не хочет ссориться ни с вами, ни со мной. Поэтому молчит. Но это не решение. Так долго продолжаться не может.
— Ты его бросишь? — в её голосе прозвучал страх.
— Не знаю, — призналась я. — Зависит от него. Если он выберет вас — да, брошу. Потому что не хочу быть тенью в собственной семье.
Тамара Ивановна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Она плакала — тихо, жалко, как плачут старые одинокие женщины, когда понимают, что жизнь прошла мимо.
Я встала, подошла, положила руку ей на плечо.
— Вам не нужно быть одной, — сказала я мягко. — Но чтобы не быть одной, нужно открыться людям. А не запираться в квартире и мучить сына чувством вины.
Она подняла лицо — опухшее, несчастное.
— Я не знаю, как иначе, — прошептала она. — Я не умею.
— Научитесь, — я присела рядом. — Вам ещё жить и жить. Двадцать, тридцать лет, может, и больше. Хотите провести их в войне со мной? Или попробуете... ну, хотя бы не враждовать?
Она вытерла слёзы, шмыгнула носом.
— Ты же его любишь? — спросила она вдруг.
— Да, — ответила я без колебаний. — Иначе бы здесь не сидела.
Она кивнула.
— Извини, — произнесла она тихо. — За вчера. За... за всё. Я просто... боюсь.
— Знаю, — я сжала её руку. — Я тоже боюсь. Боюсь, что потеряю его. Но страх — плохой советчик.
Мы ещё посидели немного. Она заварила чай, достала печенье — то самое, сухое, которое лежит в каждом доме у пожилых людей. Мы пили чай и молчали. Но это было другое молчание. Не враждебное. Скорее... перемирие.
Домой вернулась за полночь. Глеб не спал — сидел на кухне, бледный, с потухшими глазами.
— Где ты была? — спросил он хрипло. — Я звонил сто раз!
— У твоей матери.
Он замер.
— Ты... зачем?
— Поговорить. По-человечески.
— И?
Я села напротив.
— Глеб, твоя мать одинокая напуганная женщина. Она боится тебя потерять. Поэтому ведёт себя так. Но это не значит, что ты должен жертвовать мной ради неё.
Он опустил голову.
— Я не хочу выбирать...
— Придётся, — перебила я. — Потому что я не могу так больше. Я люблю тебя. Но я не могу жить в тени твоей матери. Если ты не научишься ставить нас на одну ступень — меня и её — то я уйду. Правда уйду, Глеб.
— Не надо, — он поднял на меня глаза, и я увидела в них слёзы. — Пожалуйста, не надо.
— Тогда меняйся. Мы с твоей мамой договорились сегодня. Она будет стараться. Теперь твоя очередь.
— Что я должен сделать?
Я встала, подошла к нему, положила руки ему на плечи.
— Защищать меня. Быть на моей стороне. Когда она переходит черту — говорить ей об этом. Не молчать, а говорить. Это твоя мать, твоя ответственность. Не моя. Я могу ей помогать, могу приезжать, могу участвовать в её жизни. Но только если она будет уважать меня. И ты тоже должен уважать меня. Как жену.
Он кивнул. Медленно, но кивнул.
— Я постараюсь. Обещаю.
— Мне нужны не обещания, — сказала я тихо. — Мне нужны действия.
Прошло три месяца.
Тамара Ивановна записалась на курсы английского для пенсионеров — сказала, всю жизнь мечтала выучить. Глеб стал ездить к ней раз в неделю, по воскресеньям, но не один, а со мной. Мы приезжали, обедали вместе, помогали по дому. Она старалась быть вежливой. Иногда срывалась, но Глеб — в первый раз в жизни — останавливал её. «Мама, это неправильно», — говорил он, и она замолкала.
Мы переехали в другую квартиру — двушку, чуть больше. Начали откладывать на ипотеку. Глеб перестал отдавать матери половину зарплаты — теперь помогал фиксированной суммой раз в месяц. Она обижалась, но приняла.
А я поняла кое-что важное. Что семья — это не про кровь. Это про выбор. Каждый день ты выбираешь — быть вместе или разойтись. И Глеб наконец-то начал выбирать правильно.
Однажды вечером, когда мы лежали в постели, он обнял меня и прошептал:
— Спасибо.
— За что? — удивилась я.
— За то, что не бросила. За то, что поехала к маме. За то, что... дала мне шанс.
Я прижалась к нему сильнее.
— Мы все заслуживаем второго шанса.
Он поцеловал меня в макушку.
— Я люблю тебя.
— И я тебя.
За окном падал снег. Первый в этом году. Белый, чистый, как чистый лист. Как новая страница нашей жизни.
Я больше не была прислугой для его матери. Я была женой. Любимой женой. И этого было достаточно.