повесть-эссе
"Спецблокада (откровения заключённого)"
Продолжение:
Глава 12
Спецблок…
После постоянного цейтнота, сопровождавшего мою прежнюю бурную жизнь, у меня там появилась уйма невостребованного времени. Вот только не хотелось ни о чём ни думать, ни размышлять, ничего вспоминать о прошедшем - это всё давалось слишком мучительно…
Чем же было себя занять? Плевать в этот ненавистный сводчатый потолок? Тупо смотреть в окно с забеленными стёклами?
В один прекрасный день я так и поступил - лёжа на шконке, от безделия уставился на окно, бесцельно изучая каждую его деталь, каждую царапину, вмятину, каждую шероховатость. И вот мой взгляд остановился на форточке: одна её створка была аккуратно обтянута москитной сеткой. Казалось бы, ну сетка и сетка. Что в этом такого необычного?
А необычным было всё, начиная с самого факта её наличия. Я ведь поначалу тоже внимания никакого не обратил. Но тут вспомнил, как на прогулке и по громкой связи через продол арестанты жаловались друг другу на обилие мух и комаров в камерах. В моей же камере такой проблемы не было - сеточка-москитка защищала. Прочим узникам о таком великом благе оставалось мечтать…
Это только на первый взгляд выглядит как мелочь и вздор. На тюремном дворе “третьяка” в то время располагались служебная псарня и свинарник с птичником. Полчища мух, слепней, комаров и мошек, не считая жуткой вони и навозной пыли, здорово досаждали не только арестантам, но, по словам моего адвоката, и жителям близлежащих домов.
Вот тогда-то, при бессмысленном созерцании камерного окна, у меня зародилось и засело, как заноза, навязчивое желание узнать, кто же сидел в этой хате, какой-такой ферзь бомбейский, что ему подсуетили столь необходимый предмет комфорта?
В итоге выяснил. Выяснил и обалдел. В голове не укладывалось: как становятся возможными такие совпадения? А ещё: пустая затея (разглядывание окна) совершенно случайно привела к невероятному, потрясшему меня открытию - это же мистика какая-то!
Однако, расскажу по порядку, как было дело.
Однажды во время утренней проверки в хату зашёл сам начальник корпуса - упитанный пожилой майор. В отличие от большинства сотрудников централа он никогда не выказывал высокомерия или неприятия по отношению к заключённым, даже если кто-то из них вполне этого заслуживал. Майор всегда выглядел спокойным, невозмутимым, сосредоточенным и обычно был немногословен. Однако по мимике его лица легко угадывалась натура добряка, а умные и немного печальные глаза выдавали также мудрость, богатый жизненный опыт и человечность.
Мой сокамерник вышел на продол. Я же, будучи в тот день дежурным по камере, остался присутствовать при осмотре - один на один с начальником. Не особенно надеясь получить ответ, я всё-таки решил закинуть удочку и осторожно, тихонько, чтоб на продоле никто не слышал, спросил у него:
- Гражданин начальник, разрешите поинтересоваться, кто в этой камере раньше сидел?
Корпусной удивлённо вскинул брови.
"гражданин начальник" - официально принятое обращение заключённых к любому сотруднику тюрьмы или колонии;
Осознав, однако, что мой вопрос выглядит глупо, я быстро уточнил:
- Да я про сетку на окне. Кому за неё спасибо сказать?
- Ого, - ещё раз удивился начальник, бросив взгляд на форточку. - Она ещё жива что ли? Хм… Ей, пожалуй, лет десять уже..
- А выглядит как новая…
- Да-а-а, - протянул начальник, и вдруг живо обернулся в сторону коридора, окликнув режимника. - Олег! Когда у нас тут Лимонов сидел?
Тот в ответ что-то буркнул с продола. Я не разобрал, что именно, поскольку, в свою очередь, был удивлён, а точнее - ошеломлён его последней фразой. .
А он повернулся ко мне и насмешливо произнёс:
- Лимонову спасибо скажи…
- Кому!? - я отказывался верить собственным ушам.
- Лимонову! - отчётливо повторил он. - Слыхал про такого? Писатель. Если верно помню: Савенко Эдуард Вениаминович. Здесь тоже сидел, дело прошлое…
И направился к выходу, усмехаясь над моим потерянным видом; явно был доволен произведённым эффектом.
- Ложку затупи! - крикнул он уже в дверях.
- Хорошо-хорошо! - рассеянно ответил я ему вслед, потрясённый его сообщением.
Заметил, значит, что ручка у моего весла свеже заточена: хоть и алюминиевая, но порезать к столу нашу нехитрую снедь можно. У старика глаз - алмаз, ничего не скажешь…
весло - столовая ложка;
А что он мне сказал? В смысле - Лимонов? Нет, я, конечно, знал, что его в начале двухтысячных этапировали в нашу область. Но так, чтобы в ту же хату. И, пятьдесят на пятьдесят, что на ту же шконку. За тем же общачком ел и пил… Разум такие совпадения просто отторгал, отказывался принимать за правду.
Если честно, с того самого дня сидеть мне там стало полегче. Надо же! Лимонов-то здесь точно не унывал - наверняка, писал что-нибудь. Сетку эту где-то надыбал; мусоров, поди, перебулгачил всех - вынудил отсекатель открыть, гвозди с молотком принести и аккуратненько так её присобачил на форточку.
Я представил себе эти сценки и поймал себя на том, что за все проведённые здесь месяцы впервые улыбнулся.
Спасибо тебе, поэт. Доброй и светлой памяти…
Глава 13
На этом ряд случайных совпадений должен бы, даже с позиций формальной логики, завершиться. Но не тут-то было…
После описанного выше события прошло около месяца.
Мы всё так же пребывали в информационной блокаде, а в установленные часы по радио гоняли ту же попсовую мешанину - каждый день одно и то же.
Обо всех новостях в стране и в мире я в течение полутора-двух лет узнавал только со слов адвоката: о крымских событиях, о майдане, о вооружённом противостоянии между киевскими властями и восточными регионами Украины, о стихийно-оппозиционных митингах в Москве и даже о беспрецедентном отречении от престола Папы Римского - других источников просто не было: ни телевизора, ни радио, ни нормальных газет…
И вдруг в один прекрасный день, в субботу вечером, трансляция музыкальной программы неожиданно прервалась. В наши прокуренные душные хаты, словно глоток свежего воздуха, ворвалось… “Эхо Москвы”!
Продлилось это чудо всего около часа. Но далее в течение полутора-двух месяцев его включали по субботам около восьми вечера на час-полтора. Это было самое безопасное время для всех: и сотрудников, и заключённых - вероятность внезапных проверок извне вечером субботы была минимальной.
Кто организовал это благо, кого благодарить от души - осталось тайной. Может, бывший государственный деятель, не до конца утративший свои возможности и влияние, доехал с начальством. А может, наоборот, какие-нибудь жулики добазарились - неизвестно.
Но с каким нетерпением мы теперь ждали этих субботних вечеров - этого непосвящённым, невкусившим спецблокады не понять! Да оно и к лучшему, что не понять. И слава Богу, что не вкусили…
Дело в том, что, находясь под стражей, и тем более в условиях глухой изоляции, подсознательно начинаешь ненавидеть выходные и праздничные дни и даже бояться их. Это самые тоскливые, самые безнадёжные из дней, проведённых в застенке: никто не придёт, ни адвокат, ни даже следователь, ниоткуда никаких весточек, ни-че-го. А тут вдруг такое немыслимое дело - с нетерпением стал ждать суббот…
И это был не единственный сюрприз. Каждый раз в тот вечерний час радиоэфир минут на пятнадцать занимал не кто иной, как… Эдуард Вениаминович - собственной персоной! Его приглашали участвовать в программе как бы в качестве независимого политического аналитика, имеющего собственную позицию.
Я внимательно слушал, как ненавязчиво, но умно и убедительно он высказывал своё мнение на тот или иной счёт. Сложившаяся ситуация при этом была столь неординарной и даже забавной, что невольно вызывала улыбку и, вообще, пробуждала интерес к жизни. Подумать только: сижу в той же тюремной хате, на той же самой шконке, где несколько лет назад сидел с тем же алюминиевым кругалём чая в руках тот, кто теперь на всю страну комментирует главные внутри- и внешнеполитические события! Правда, мистика какая-то - действительно, уму непостижимо…
Вполне возможно, что я и не придал бы этому такого для себя значения, если бы задолго до тех событий писатель и поэт Эдуард Лимонов не сыграл определённую роль в моём становлении.
В далёкой юности, ещё при Советском Союзе, мне, вчерашнему провинциальному школьнику, один приятель дал почитать самиздатовский альманах. Дал неохотно, с кучей предупреждений и всего на один вечер. Так, воспитанный на хрестоматийной классике, я открыл для себя совершено иную литературу, беспафосную, написанную живым языком, где герои тоже были живые, а не канонизированные критиками сто лет назад.
Советскую прозу того времени я не любил: хорошие книги в глубинке были редкостью, а производственные и колхозные романы кто из молодёжи стал бы читать? Герои писателей-классиков - это, безусловно, столпы: образы, идеалы, эталоны. Они любимы, уважаемы, непогрешимы и даже святы в ценностном смысле, как, скажем, память о пращурах. Но увы, по той же причине они слишком дистанцированы. А мне, семнадцатилетнему, да ещё на стыке эпох, хотелось почитать что-то новое, свежее и именно живое. Ведь в повседневной жизни мы тоже хотим общаться не только с предками, но и с ровесниками, друзьями, приятелями.
Первым же рассказом, жадно проглоченным моим голодным сознанием в тот памятный вечер, оказался “Когда поэты были молодыми” Эдуарда Лимонова. Поначалу я, конечно, испытал лёгкий шок от ненормативной лексики и откровенных сцен, но замечательный стиль, глубокая эмоциональность, открытость и расположенность к читателю, а ещё изумительный юмор и какая-то необычная, забияческая отвага быстро сделали своё дело, завоевав моё сердце.
Так я впервые познакомился с творчеством Эдуарда Лимонова и до сих пор с благодарностью вспоминаю тот вечер, когда он повёл меня по лабиринтам неформатной для того времени литературы.
И вот снова судьба столкнула меня с ним. Заочно. Но при таких обстоятельствах, что не дай Бог никому…
Сколько же ещё больших и маленьких тайн похоронил в своём чреве этот ненавистный спецблок?
Окончание - в следующей публикации...
Тюремные и лагерные истории в сборнике рассказов "СПЕЦБЛОКАДА":
Публикации по теме: