оглавление канала, часть 1-я
Марат плохо помнил, как очутился у деда. Просто однажды открыл глаза и увидел танцующие в солнечном луче пылинки. Сквозь открытые окна, едва шевеля занавески, с улицы проникал свежий ветерок. В доме витали запахи смолы, горьковатого печного дыма и свежеиспечённого хлеба.
По залитому солнцем двору ходили куры, разгребая лапами низкую траву в поисках корма, а лохматый дворовый пёс со смешным именем Бяшка лежал у крыльца и, время от времени поднимая с лап несуразно большую голову, оглядывал хозяйским взором свои владения.
Марат не помнил, что с ним случилось, куда делись родители и как он очутился в этом доме. Спрашивать у деда Василия об этом ему почему-то не хотелось. В памяти стояла глухая, непроницаемая стена, разделяющая жизнь на «до» и «после». Казалось, стоит деду ответить хоть на один вопрос — и тут же перед ним откроется бездна, полная туманных теней, вселяющих в душу невыразимый, леденящий ужас. Он молчал. Не разговаривал, не отвечал, не спрашивал — замкнувшись в этом своём молчании, как в стенах защитной крепости.
Однажды он услышал, как соседка, баба Вера, у которой они брали молоко, шёпотом советовала деду свести мальчика в больницу — мол, ненормальный парнишка-то. Дед на неё осерчал и прогнал со двора, буркнув напоследок, чтобы та не совала свой нос в чужие дела. Василий был уверен: придёт время — и мальчик сам заговорит.
По вечерам, укладывая Марата спать, дед тихим голосом нараспев рассказывал старинные сказки, которые, как он говорил, достались ему от его деда, а тому — от его. И Марат, закрывая глаза, представлял диковинных Жар-птиц с сияющими хвостами, огромных, почти в человеческий рост волков с мудрыми глазами, что спасали его от чар злых колдунов.
Однажды, проснувшись утром, он вдруг спросил чуть охрипшим голосом:
— Деда, а почему меня зовут Марат?
Дед на несколько мгновений задержал дыхание от неожиданности. Расправил несуществующую складку на рубахе — старческие сухие пальцы при этом чуть подрагивали. Подняв на внука внезапно заблестевший взгляд и едва сдерживая радость, он принялся чересчур старательно и серьёзно объяснять:
— Это сильное и древнее имя, внучек. Если попытаться объяснить его современным языком, оно означает «великое устремление к свету».
Мальчик задумался на несколько мгновений, а потом произнёс серьёзно:
— А ты поможешь мне туда дойти?
Василий удивлённо глянул на внука и спросил, немного растерянно:
— Куда, внучек?
Мальчик, недоумённо глядя на деда, будто сомневаясь, не шутит ли тот, просто ответил:
— К свету, конечно!
Старик внимательно посмотрел на внука, усмехнулся в седые усы и проговорил тихо:
— А туда, внучек, у каждого свой путь. Найти ты его должен сам.
После этого короткого разговора для Марата всё переменилось. Нет, не в смысле физических изменений — они по-прежнему жили с дедом на краю леса, в старой избе. Но мир вокруг будто заиграл новыми красками. Он стал убегать в лес по ночам, а возвращался домой только под утро — уставший и счастливый. Дед этому не препятствовал, о том, чем он там занимался, не спрашивал — только качал головой да вздыхал, ворча себе под нос: «Яблоко от яблоньки… Эхе-хе…».
А в конце лета дед Василий вдруг заболел. Просто однажды дождливым утром не смог подняться с постели. Марат ходил за ним, как умел: поил отварами, растирал скипидаром ставшие холодными руки и ноги, тихонько что-то напевал, но старику лучше не становилось.
И вот однажды, тёмной, ветреной, осенней ночью, к ним в окно постучались. Зыбкая тень, мелькнувшая в полумраке, заставила Марата замереть. Словно чувствуя его тревогу, под крыльцом тоскливо, заунывно и жалобно завыл Бяшка. Странный человек с белыми волосами и бородой чуть не до пояса стоял на пороге. От его немного потрепанной одежды исходил запах прелых мокрых листьев и едва заметная горечь кострового дыма. Он оглядел оробевшего мальчишку своими чёрными, как уголь, глазами и вдруг, совсем неожиданно, улыбнулся. Лучики морщин разбежались от его глаз, сделав их черноту нестрашной — скорее загадочной и какой-то манящей.
— Ну, здрав будь, Марат, сын моей внучки Миланы…
Мальчишка, оробев, попятился и только смог из себя выдавить:
— И тебе здравствовать, дедушка…
Произнесенное вслух имя его матери всколыхнули внутри у него какие-то темные волны памяти, вызывая легкую дрожь в теле, будто он стоял в шаге от чего-то неизведанного, нового. Странный посетитель переступил порог, поставив у дверей свою котомку, и чуть строже спросил:
— Где Василий? — Марат молча указал на двери спальни, а старик, кивнув головой, проворчал: — Ну… веди.
Дед Василий, увидев на пороге комнаты странного гостя, слабо улыбнулся, пробормотав едва слышно:
— Ну, слава тебе… Дождался. Всё, Сурма, пришёл мой час. Боялся, не успеешь. На кого мальца бы тогда оставил?
Старик, которого дед назвал диковинным именем Сурма, присел на краешек кровати и положил ладонь на лоб больного. Так он замер на несколько мгновений, а потом, без привычных обтекаемых фраз, просто и прямо проговорил:
— Ты прав… Твой срок подошёл. Но не волнуйся — путешествие твоё в другой мир пройдёт спокойно. А за внука не тревожься — своя кровь, присмотрю.
Дед Василий, с трудом приподнявшись на локте, быстро зашептал:
— Ты не гляди, что обликом он весь в моего сына пошёл. Кровь в нём материнская верх взяла, ваша кровь, чудья. Сила в нём дремлет до поры до времени, но ты разглядеть сумеешь. — Сказав это, дед без сил повалился обратно на подушки. Дыхание у него стало прерывистым и тяжёлым.
Марат быстро метнулся к печке и принёс ему теплое питьё, которое приготовил сам из собранных летом трав. Василий сделал несколько глотков и попытался улыбнуться:
— Вона, гляди… Сам травы нужные нашёл, сам собрал. И ведь никто его этому не обучал. Так только мать его умела… А ты, — обратился он к мальчику, — ступай теперь с Сурмой. Он прадед твой и о тебе позаботится. Слушайся его во всём и прости, коли что не так меж нами было, внучок…
С этими словами он откинулся на подушки и прикрыл глаза. Вскоре грудь его перестала вздыматься. По комнате словно пробежал порыв холодного ветра. Дед тихонько дёрнулся, затем тело вытянулось и замерло в жуткой неподвижности, будто превратившись в камень. Марату вдруг сразу сделалось зябко. Ещё не понимая до конца, что такое есть смерть, мальчик несколько минут смотрел расширенными от ужаса глазами на неподвижное тело деда. А потом горьким комком к горлу стали подступать рыдания, но он помнил, что дед Василий не любил, когда при нём плакали. Мальчик до крови закусил губу и с силой сжал пальцы в кулаки, словно собираясь вступить в бой с неведомой силой, забравшей у него деда. Так и не сумев сдержать своей бессильной ярости, он, развернувшись на пятках, опрометью выскочил прочь из дома и кинулся в осеннюю вязкую тьму куда глаза глядят. Бежал, хватая ртом холодный, с привкусом соли, осенний воздух, пока хватало сил. А когда, совершенно задохнувшийся, с бешено колотящимся сердцем, двигаться уже не мог, он упал на холодный влажный мох и разрыдался в голос, судорожно сгребая пальцами пожухлые остатки травы. И только молчаливые деревья склонялись над ним, клацая, будто голодный зверь, голыми ветвями на ветру. А далёкие звёзды мерцали в глубокой бархатной черноте — холодные и равнодушные к его горю.
Так Марат оказался на хуторе у Сурмы. Шло время. Сурма учил мальчика всему, что умел сам, открывая перед ним иной, новый и неизведанный мир, о котором Марат мог только догадываться по смутным, туманным воспоминаниям, тревоживших его все детство. В его сны по ночам стали врываться обрывки воспоминаний — страшных, непонятных, а иногда прекрасных и удивительных. И всё чаще в этих воспоминаниях присутствовал странный фиолетовый мир: огромные просторы, покрытые сиреневой травой под фиолетовым светилом. Когда он рассказал о своих видениях Сурме, тот посмотрел на него внимательно и проговорил:
— Стало быть, пришло время…
Подойдя к старому резному сундуку из тёмно-вишнёвого дерева, он извлёк оттуда странный предмет, чем-то похожий на небольшой стержень из серебристого металла. Протянул его Марату и стал наблюдать. С каким-то душевным трепетом парень взял этот предмет и сразу почувствовал тепло, исходившее от него. Вопросительно поднял глаза на старика. Тот покачал головой. В чёрных непроницаемых глазах мелькнула тень удивления. После короткой паузы Сурма спросил:
— Что ты почувствовал, когда взял это в руки?
Марат перевёл глаза со старика на предмет в ладонях и прислушался к ощущениям. Пробормотал немного растерянно:
— Тепло… И в пальцах слабое покалывание… А ещё… у меня в голове что-то происходит, только я не могу понять, что именно. Словно кто-то пытается открыть дверцу в моей памяти, откуда рвутся воспоминания давно забытой, непонятной, совсем другой жизни… — Он мотнул головой и добавил раздражённо: — Не могу понять и не могу объяснить! — Потом уставился на озадаченного Сурму и наконец спросил: — Что это?
Старик посмотрел на него пристально, словно стараясь прочесть мысли, а потом медленно проговорил:
— Это — наследие звёзд. Твоё наследие. — Марат удивлённо распахнул глаза. Сурма, не дожидаясь следующих вопросов, заговорил тихо, будто с самим собой: — Не спрашивай, как это работает. Я не знаю. Я только хранитель этого. В нашем Роду это передавалось от отца к сыну много поколений. Но ещё никому не удавалось понять, что же это такое на самом деле. И никто не ощущал того, что почувствовал ты. Значит, тебе это откроется. — Он на несколько мгновений задумался: — Возможно, это связано с тем, что ты в своё время, находясь на грани смерти, прошёл Путём Велеса. А это не каждому дано. Но оно не должно попасть не в те руки. Береги его. И однажды тебе откроется дверь в неведомое, в землю наших пращуров. А пока давай уберём его до поры, до времени… — И он протянул руку к мальчику.
Марат крепче сжал в ладони этот странный стержень. Ему не хотелось с ним расставаться. Но Сурма смотрел на него сурово и требовательно, и мальчик нехотя разжал пальцы, протянув своё сокровище старику.