Исторические документы порой рассказывают о прошлом гораздо больше, чем принято считать. В последние годы всё чаще всплывают свидетельства, заставляющие по-новому взглянуть на климат и природу России раннего Нового времени. Среди таких источников — книга «Старый Петербург. Садоводство и цветоводство в Петербурге XVIII века», в которой собраны заметки, опубликованные в старинных петербургских ведомостях. На страницах этих изданий можно найти описания садов, где, по утверждению очевидцев, росли ананасы, бананы, миндаль, персики и абрикосы.
Сегодня подобные утверждения звучат фантастически. Как могли столь теплолюбивые растения существовать в северной столице, где зимы длятся по полгода? Однако старинные отчёты поражают точностью деталей, что заставляет отнестись к ним серьёзнее, чем к простым легендам.
Сады Шувалова и «муза банана»
Одно из наиболее ярких свидетельств относится к саду графа Шувалова. В описаниях середины XVIII века сообщалось, что в его оранжерее «вышло толстое стебло музы банана, принесшей 24 плода». Тогдашние авторы подчёркивали, что подобное растение ещё «никогда не цвело и плода не приносило в России». Этот эпизод стал, по сути, первым документированным случаем успешного выращивания банана в отечественных условиях.
Кроме экзотики, в саду упоминались ананасы, виноград, абрикосы, малина и клубника, которые «поспевают уже к Пасхе». То есть речь идёт о начале весны — времени, когда в нынешнем Петербурге едва начинает таять снег.
Сомнение вызывает не только климат, но и техническая сторона вопроса. Чтобы поддерживать в теплицах температуру, пригодную для тропических растений, требовались продвинутая стекольная промышленность, системы отопления и освещения. Однако подобные конструкции действительно существовали — археологи находили фундаменты и обломки старых оранжерей.
Англо-русские и приусадебные сады
Интереснейшие сведения содержатся в описаниях так называемых «англо-русских садов». Эти участки представляли собой гибрид парка и плодовой плантации. В них, наряду с яблонями и грушами, высаживались персиковые и миндальные деревья, а также шелковицы. Автор трактата делит деревья на «овощные» и «скорлупные» — терминология, сегодня звучащая непривычно, но отражающая старое значение слова «овощ», которое тогда обозначало любые съедобные плоды.
Любопытна и деталь, касающаяся архитектуры садов: в них упоминаются лавочки и беседки из дёрна или дерева, установленные «в приличном расстоянии» друг от друга. Если бы всё это находилось внутри теплиц, зачем было бы строить беседки и аллеи? Детали пейзажа указывают, что многие посадки располагались под открытым небом.
Экзотика на севере
Сведения о теплолюбивых растениях встречаются не только в Петербурге. В документах XIX века упоминаются кислые персики в Калужской губернии и даже сообщения о «плантациях ананасов» в Архангельской области. В реках Северной Двины, по свидетельствам путешественников, добывали жемчуг — а для его формирования требуется температура воды не ниже 13 °C. Всё это косвенно указывает на то, что климат России в те времена действительно мог быть теплее.
Современные климатологи не отрицают, что в середине XVIII века на Европейской территории России наблюдался кратковременный потеплевший период после так называемого «Малого ледникового века». Однако даже с учётом этого повышение температур не могло превратить Петербург в субтропики. Следовательно, часть описаний могла быть преувеличена или относиться к оранжереям, а не к открытому грунту.
Сады как социальный феномен
В старом Петербурге садоводство было не только увлечением знати, но и частью городского уклада. К середине XVIII века сады занимали значительную часть территории Васильевского острова и Садовой улицы, чьё название напрямую указывает на их прошлое назначение. Некоторые из этих садов принадлежали иностранным садовникам, арендовавшим землю и применявшим западноевропейские методы культивации.
В объявлениях того времени встречаются точные цифры: до двух тысяч плодовых яблонь, пять тысяч вишен, три тысячи кустов клубники. Подобные сведения публиковались не ради красного словца, а в коммерческих целях — продавцам и подрядчикам было выгодно указывать достоверные данные, иначе они потеряли бы доверие покупателей.
Климат и культура
Садоводческие трактаты отражали не только хозяйственные, но и культурные особенности эпохи. В описаниях встречаются рекомендации разбивать «утренние» и «меланхолические» сады, подбирать растения «по настроению»: для радости — тополя с дрожащими листьями, для раздумья — ольху и тёмную липу. Цветы — гиацинты, тюльпаны, анемоны — рассматривались как средство «успокоения души». Это показывает, что природа воспринималась не утилитарно, а как часть духовного мира человека.
Что могли видеть очевидцы
Можно ли считать эти свидетельства доказательством «тёплого Петербурга» XV–XVIII веков? Научный подход требует осторожности. Некоторые описания, вероятно, относятся к оранжереям, другие — к отдельным тёплым сезонам. Возможно, авторы использовали иностранные источники или путали даты. Но даже если часть рассказов приукрашена, масштаб распространённого садоводства остаётся бесспорным фактом. Петербург действительно был городом садов, где зелёные насаждения занимали огромные площади и создавали уникальный городской ландшафт.
Память о тёплом прошлом
Сегодня от тех садов остались лишь отдельные участки — например, в садах Николаевского института и Демидовского сада. Они напоминают о времени, когда человек пытался подчинить себе природу и создать на суровом севере уголок южного рая. Возможно, именно тогда зародилась мечта о теплом, плодородном Петербурге — городе, где зимой цветут гиацинты, а летом на солнце наливаются персики.
И пусть споры о климате прошлых веков продолжаются, одно можно утверждать точно: история садов Петербурга — это история человеческой веры в возможность преодолеть географию, превратив холодный север в цветущий оазис.