Нина и Василий прожили душа в душу почти полвека. Простая, крепкая любовь — как старый дуб, пустивший корни глубоко в землю. Мечтали о золотой свадьбе, хотели собрать родных, вспомнить молодость. Но судьба распорядилась иначе. Нина заболела. Сгорела за несколько месяцев, тихо и мужественно, как и жила. Василий остался один в их однокомнатной квартире, где каждый уголок напоминал о ней.
Их сын Иван жил отдельно в двухкомнатной квартире, которую когда-то, много лет назад, они с Ниной «отщипнули» от своей трёшки, чтобы помочь молодой семье. Тогда это казалось правильным: «Нам-то много не надо, главное, чтоб дети были устроены».
После похорон в квартире воцарилась тишина. Гулкая, давящая. Василий, хоть и был мастером на все руки — и суп сварить мог, и прибраться — чувствовал себя потерянным.
Как-то раз позвонил Иван:
— Алло, пап. Как самочувствие? Ничего не болит?
— Да вроде ничего, — отозвался Василий. — Давление скачет немного.
— Ну, береги себя. Ладно, мне бежать.
Сын звонил раз в неделю, отчитывался. Разговор редко длился дольше двух минут. Василий понимал — у сына своя жизнь, работа, семья. Но душа болела от одиночества.
Однажды звонок был необычным.
— Пап, я в воскресенье заеду. Надо важное обсудить.
— Хорошо, сынок. Заезжай, — удивился Василий.
В воскресенье Иван явился не с пустыми руками: дорогой коньяк, эклеры — отец всегда их любил. Сидели на крохотной кухне. После третьей стопки, когда лицо у сына порозовело, он наконец заговорил о деле.
— Пап, ты знаешь, у Димы скоро прибавление. Дочка родится, твоя правнучка.
— Знаю, радуюсь, — улыбнулся Василий.
— Вот и отлично. Но проблема есть. В нашей двушке тесно. Дмитрий с женой и ребёнком — это уже трое, мы с Оксаной — двое. Всего пятеро на две комнаты… Катастрофа. Оксана на нервах. Ко всему она не хочет жить в одной квартире с молодой невесткой. Говорит, две хозяйки на одной кухне не уживутся. А расширяться не на что.
Василий молча кивал, чувствуя, к чему клонится разговор.
— Мы с Оксаной думали-думали и нашли идеальный вариант для всех! — Иван оживился. — Твоя однушка — она же светлая, в хорошем районе. Идеально для молодых! Пусть Дмитрий с семьёй переезжает к тебе. А тебе… мы нашли прекрасное место! У Анны Степановны, тётки Оксаны, в деревне Подгорное большой добротный дом. Все удобства: газ, вода, отопление. А она сама — золотой человек. Вдова, детей нет, одна скучает. Мы уже с ней поговорили… Она с радостью!
— С радостью что? — переспросил Василий, хотя всё уже понял.
— Да чтобы ты к ней переехал! Тебе же уже семьдесят пять. Одному тяжело. Вдруг что случится — некому будет даже скорую вызвать… А там и уход, и забота. Она и приготовит, и постирает. И ты ей поможешь — мужчина в доме. И нам всем спокойнее станет. Головную боль как рукой снимет!
Василий смотрел на сына, и ему казалось, что говорит не родной человек, а какой-то чужой, хорошо отрепетировавший речь менеджер.
— Ты это… мою квартиру… Диме отдаёшь? А меня в деревню? — с трудом выдавил он.
— Пап, не «отдаём»! Это временное решение! — Иван развёл руками, его голос стал гладким, убедительным. — Мы же о твоём благе думаем! Тебе же лучше будет! Свежий воздух, природа, забота. Здесь ты в этой однушке один, как перст. А там жизнь! А Дмитрию с ребёнком нужен свой угол. Вы же с мамой сами когда-то для нас свою трёшку разменяли! Помогли нам встать на ноги. Вот и сейчас… ты поможешь внуку. Для этого ведь живут деды, правда?
В его голосе звучала такая уверенность, будто дело уже решено, а старику остаётся только покорно собрать чемодан и освободить жилплощадь для молодого поколения.
Проводив сына, Василий долго сидел на кухне в темноте. Смотрел на пустой стул напротив, где всегда сидела Нина. Ему казалось, он слышит её тихий, печальный голос: «Васенька, да как же так-то? На старости лет из своей квартиры… выживают?»
Переезд дался тяжело. Деревня Подгорное действительно была красивой. Дом Анны Степановны — просторным и удобным. Хозяйка — хлопотливой, доброй и… чужой. Она старалась изо всех сил: стелила ему самую мягкую постель, готовила сытные борщи, пыталась разговаривать.
Но Василий молчал. Он привыкал. Каждое утро просыпался в незнакомой комнате и несколько минут не понимал, где он. Потом память возвращалась тупой болью.
Он выходил на крыльцо, смотрел на бескрайние поля и думал о своей Нине и о своей квартире — последнем островке их общей жизни. Теперь там будут другие голоса, другой смех, другой быт. Да, голоса семьи его внука. Но для него самого в ней не осталось места. Его аккуратно выгрузили на обочину, освободив место для других.
Здесь, в этой тихой деревне, среди покоя и уюта, его душа рвалась обратно — в «однушку», в свой последний порт, который у него под благовидным предлогом отобрали.
Он был однолюбом. И не только в любви к женщине. Он был однолюбом и к своему дому, и к своей жизни, которую у него обменяли на спокойствие сына и удобство внука.
По вечерам, когда Анна Степановна включала телевизор, Василий тихо выходил во двор, садился на лавочку и смотрел в сторону, где по его внутренней карте находился его город, его улица, его дом, который больше не был его домом.
«Потерпи, Нинушка, — мысленно говорил он. — Я здесь ненадолго. Совсем ненадолго».
А на небе над деревней Подгорное зажигались звёзды — такие же далёкие и одинокие, как и он сам.