Я — Марина. С мужем, Костей, вместе со студенческой скамьи. Свадьбу сыграли на пятом курсе, в подарок нам тогда достались аж две мультиварки и кофейный сервиз, который жалко выкинуть.
Первый год считали копейки, жили в съёмной «однушке» с видом на теплотрассу и мечтали о городе побольше, чем наш родной Тихореченск.
Переехали в Екатеринбург: работа нашлась, знакомые — тоже, ипотека — как у всех под конский процент. Взяли квартиру, посадили на подоконнике лаврушку, родилась Лиза, потом Платоша. Крутились мы, как белки в колесе.
Родители остались там, где всё по фамилии знают. Навещать часто не получалось: путь не близкий, детей укачивает, Костя после смены как выжатый, а дорога — семь часов минимум, это если без пробок. Но мы приезжали, насколько могли.
Год назад мои родители ушли один за другим. Сначала папа, за ним — мама. После этого мы в Тихореченск — только к родителям Кости наведывались: Галина Петровна и Виктор Степанович.
Галина Петровна звонит почти каждый день:
— Ну когда вы? Вы что, забыли дорогу? Внуки меня скоро не узнают!
— Мама, мы были три недели назад, — мягко отшучивался Костя. — У нас работа, сад, секции. Да и детишкам на такие расстояния ещё тяжко ездить.
— Ой, не рассказывай, — вздыхала она. — Это Марина не хочет. Её-то уже никто не ждёт, зачем ей мотаться?
Я делала вид, что не слышу. Понимала: она скучает. Но колола меня её прямота — как иголка.
В конце осени мы с Костей задумали маленькое счастье: Новый год у моря. Не Сейшелы — Сочи, термальные источники возле Мацесты, прогулки по набережной. У нас был даже план: за неделю до отлёта к родителям ещё успеть заскочить на пару дней. Поздравить, обнять, вернуться домой и паковать чемоданы.
Родителям ничего про море не сказали. Чтобы не обижать.
* * * * *
Доехали как обычно: термос с чаем, бутерброды с колбасой, плед на заднем сиденье. Дети ворвались в подъезд, как ветер. Дверь открыл Виктор Степанович — растерянный, но счастливый:
— О, мои... Мои! — руки дрожат, глаз блестит. — Проходите, родные!
— Пап, а где мама? — удивился Костя. Обычно она встречала первой.
— Э-э… в магазин отправилась, — отвёл взгляд свёкор. — Сейчас придёт.
Мы перекинулись новостями, помогли накрыть стол. Я заметила: дверь в их спальню была закрыта на ключ.
— Пап, чего это у вас… заперто, с каких пор? — Костя постучал.
— Да там беспорядок, — махнул рукой Виктор Степанович. — Не тревожьтесь.
Мы уже сели разливать компот, как из-за двери послышалось: тихий чих, за ним — влажный кашель. Неловкая пауза повисла над бутербродами.
— Мама? — Костя поднялся. —Ты тут? Открой, пожалуйста...
Щёлкнул замок. На пороге — Галина Петровна. Она старалась улыбнуться, но выглядела так, будто на неё в магазине упал весь отдел с крупами: лицо отёкшее, глаза красные, нос — алый, голос хриплый.
— Ой, да не обращайте внимания, — сипло сказала. — Продуло. Пустяки.
— Почему молчали? — у меня пересохло во рту. — Мы бы не поехали. С нами же дети. Они и так с больничных не вылезают.
— Вот именно поэтому и молчала, — резко ответила она. — Вы бы не приехали. А болячек всё равно не миновать. Нечего их бояться так. Организм — штука живучая.
— Мама, — Костя растерянно, — ты хоть маску надень. Мы бы еду тебе в комнату принесли…
— Да ну вас, — махнула она рукой. — Пойдёмте обедать, пока парацетамол действовать не перестал.
Я стояла посреди коридора и чувствовала, как злость и страх спорят во мне, как две соседки на лавке. А дети уже тянули дедушку в комнату: играть.
* * * * *
Мы задержались. Чуть-чуть. Не что бы «не обижать», а потому что «доели суп», потому что «детям тяжело было сразу ехать обратно».
Галина Петровна, особо, не пряталась со своим кашлем. Он был во всём. В чашке, в полотенце, в воздухе. Маску она надевать отказалась, дышать ей в ней было нечем:
— Да что вы, как не родные? Я дома, а не в стационаре!
Я выдержала до вечера. Посмотрела на Лизу с Платоном — розовые уши, ползают на ковре, спотыкаются о машинки. Посмотрела на Костю — виноватый взгляд: как между молотом и наковальней.
— Или мы сейчас собираемся и едем все вместе, — сказала я тихо, — или я прямо сейчас вызываю такси и уезжаю с детьми. Я не хочу рисковать. Да и билеты у нас невозвратные.
Костя кивнул. Виктор Степанович молча пошёл в коридор, стал помогать надевать детям сапоги. Галина Петровна села на край дивана, уткнулась в платок. Мне было её жалко. И всё равно я собрала манатки.
До дома добирались поздно ночью. Машина гудела, как улей. Я смотрела в окно и думала: «Хоть бы пронесло и никто не заболел». Мы легли как подкошенные.
* * * * *
Ни на следующий день, ни через сутки никто не заболел. Я даже почувствовала укол странного сожаления: «Может, зря уехали? Может, можно было до утра остаться..?».
На четвёртые сутки у меня в голове зазвенело. В горле заныло. На пятые — Костя рухнул на диван с температурой, Платон закашливался до слёз, а Лиза разревелась от боли в ушах.
Наши билеты в Сочи превратились в обычную бумагу, как Золушкина карета в тыкву. На столе вместо мидий и оливок, красовались сиропы и градусники. Кости стало хуже. Его забрали в больницу с осложнением на лёгкие. Я бегала между домом и стационаром, как на работу, держалась из последних сил. Звонки от Галины Петровны звучали как пытка:
— Ну как он? Ты же не думаешь, что это я виновата? Вы ходите везде, общаетесь, у вас дети в садик… где угодно можно было подхватить! Не придумывай. Я вас не заражала.
— В магазине в лицо мне не чихали, — сказала я устало. — И прекрасно понимаю, откуда это пришло.
Виктор Степанович звонил украдкой:
— Прости нас, Мариш. Она… не хотела... Скучала сильно... Я ей говорил. Ты держись.
Я отвечала ему «держусь», но не могла произнести «я на вас не злюсь», потому что злилась на ситуацию, на себя, на закрытую дверь, на этот чих. На фразу «пустяки - организм живучий».
Мы встретили Новый год — с имбирём вместо мандарин. Костя смотрел салют со второго этажа больницы, по видео. Лиза заснула до боя курантов и Платон с ней за компанию. Я доела салат в два часа ночи и поняла: море в этом году уходит кому-то другому.
* * * * *
Костя провёл в больнице почти месяц. Вышел — похудевший, измученный уколами, злой на себя. На родителей. И на весь мир заодно. Мы молчали больше, чем говорили. А потом решили разработать свод правил:
- В Тихореченск — только летом, окна настежь, дети бегают на улице, а не сидят дома.
- Перед поездками и важными мероприятиями — никаких "гостей".
- Подарки, продукты, лекарства — отправляем доставкой, чтобы им не таскать тяжёлое и нам не ехать «потому что надо».
- Звонки — каждый второй день по видео. Дети читают стихи, показывают поделки, Галина Петровна рассказывает про варенье. Скука лечится разговором.
И ещё одно — я разрешила себе не быть хорошей всегда. Если хочется сказать «нет» — значит говорю «нет». Без объяснений.
Галина Петровна долго дулась, потом призналась Косте:
— Я не хотела зла. Я… скучала так, что голова уже не о чем другом не думала. Простите меня...
В Сочи на Новый год мы все таки попали, правда случилось это только ещё несколько лет.
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...