Всем привет, друзья!
Этот текст основан на рассказе, записанном Михаилом Свириным и опубликованном в журнале «Полигон» №3 за 2002 год. В нём — откровенные воспоминания солдата, прошедшего войну бронебойщиком
В ту пору, когда я тесно общался с участниками минувшей войны, меня не оставляло странное желание ввести их в наше сообщество. Казалось бы, мы, молодёжь, должны были с трепетом слушать их истории. Однако, к моему удивлению, эти попытки чаще всего заканчивались ничем. Даже самые разговорчивые ветераны, охотно отвечавшие на мои незамысловатые расспросы наедине, либо категорически отказывались от публичных выступлений, либо, оказавшись в компании, внезапно уходили в себя. Их сдержанная поза и молчаливый взгляд ясно давали понять: они чувствуют себя здесь чужими.
Тот вечер начался по уже знакомому сценарию. Иван Семёнович Горбунов, узнав от меня о существовании в Москве исторического кружка, посвящённого войне, проявил осторожный интерес и изъявил желание заглянуть. Я, разумеется, предложил быть его провожатым. Но, едва переступив порог клуба, он минут через тридцать погрузился в молчаливую задумчивость. Он отказался поддерживать любые беседы, в которые я его вовлекал, а спустя ещё полчаса неожиданно собрался уходить. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.
Возвращаясь домой, мы зашли в частный ларёк, где Иван Семёнович прикупил недорогую бутылку водки и, смущаясь, предложил мне составить ему компанию «за чайком». Я почувствовал, что пожилому человеку необходимо выговориться, поделиться нахлынувшими чувствами, и с радостью согласился.
Как я и предполагал, едва переступив порог своей квартиры и согревшись стопкой, мой спутник немедля перешёл к теме вечера.
– Уж ты извини, что вечер твой сорвал. Но не мог я больше находиться среди этой публики. Что? Разве я говорил, что там плохо? Просто на душе стало как-то неспокойно… – Он постучал по пачке, вытащил помятую «Приму», ловко раскурил её от конфорки газовой плиты и, сделав затяжку, продолжил: – Я ведь и в школы-то на встречи с учениками никогда не ходил, хоть и звали не раз. Не по душе мне рассказывать банальности, которые с реальной войной имеют мало общего, да сочинять небылицы про невероятные подвиги. А война, скажу я тебе, – дело тяжёлое и будничное. Похожа больше на изматывающий, грязный труд, а не на лихую кавалерийскую атаку с шашками наголо. Сам я никаких особых геройств не совершал, а пересказывать газетные передовицы или слова замполитов – не моё призвание, да и не умею я этого. Вот и получается, что делать мне на таких собраниях нечего. И у вас, в вашем клубе, тоже. От меня ждали рассказов про «железо» – будто война шла между танками да самолётами. И меж собой они только о том и толковали: чья машина мощнее, у какого истребителя пушка грознее. А люди, которые внутри этой техники воевали и гибли, для них, выходит, так, придаток к механизмам. Честное слово, обидно это слушать.
– А того, с усами, в твидовой куртке, приметил? – вдруг спросил он, хмурясь. – Как только ты обмолвился, что я в бронебойщиках служил, он так и встрепенулся! И давай меня допекать расспросами. Только не про солдатскую долю, а про то, какое из противотанковых ружей мне больше по нраву пришлось. Чёрт бы его побрал!
– А я ему в ответ, что ни одно из этих ружей нормальному человеку по душе быть не может. Он опешил, знаешь ли, а потом принялся сыпать цифрами, сухими, как пыль, – прямо ходячий справочник! Но по этим самым цифрам я сразу раскусил, что ему нужно. Он же сам подсказывал мне отклик, который жаждал услышать. Ждал, что я подтвержу: наше оружие было самым грозным на свете. Мал он ещё душой, этот усач, хоть и лет ему, поди, под сорок. Так и не уяснил он простой вещи: не ружья сами по себе фашистские танки жгли! Вот в чём штука-то!
– Ну, а я его тогда спрашиваю: с чего это он наши ружья с немецкими ранними ровняет? Не по-божески это. У нас-то в начале войны подобного оружия и в помине не было! Лишь к битве за Москву появились первые образцы, скопированные с их же систем, калибром в 7,92 миллиметра, либо под патрон ДШК. А уж к сорок второму, когда наши знаменитые «удочки» калибра 14,5 пошли в ход, у немцев и без того имелся тяжёлый двадцатимиллиметровый «бюхсе» – он наши «тридцатьчетвёрки» насквозь прошивал. Да и их старенькая модель, с тридцать девятого года, к тому времени усовершенствовалась. Калибр тот же остался, но ствол укоротили, и вместо пулек она по нашим броневикам и танчикам бронезажигательные гранаты метать стала. Да ещё и осколочные имелись. Крайне полезная штука против пулемётных гнёзд и живой силы. Вот тебе и все превосходства. Ружьё и легче, и короче нашего, а броню берёт – хоть отбавляй! Да ещё и пожар внутри устроит. Полный комплект. А у нашего ПТРД разве была осколочная граната? Никакой!
– Так что, если здраво рассудить, ни в чём существенном наши ПТР немецкие не обгоняли. И выпускали их по одной причине: летом сорок первого, когда мы от границы отступали, почти всю артиллерию побросали. Вот и пришлось нашим старикам, да женщинам с подростками, осваивать эти длинноствольные «удочки». Они ведь куда как проще и дешевле пушек. Но и немецкие ружья против наших Т-34 и КВ тоже мало что решали, пока они свои многозарядные «фаустпатроны» не придумали. Вот и суди после этого твоих клубных теоретиков, которые пытаются выяснить, какой кусок железа был круче. Не зря говорят – горе от ума. А я бы уточнил: горе от ума, помноженного на праздность.
Иван Семёнович опрокинул вторую стопку и, проводив взглядом, как я одолел свою порцию, сунул мне в руки открытую банку килек в томате, а следом – ломоть хлеба, на который он водрузил половинку луковицы. Потом, достав из помятой пачки последнюю «Приму», размял её в пальцах, чиркнул о коробок и, сделав первую затяжку, откинулся на спинку стула, упёршись в стенку холодильника.
– Не припоминаю, говорил я тебе про то, как на фронт попал? Выходит, нет. Тогда слушай историю. Встретил я войну уже не мальчишкой. Мне двадцать шестой год шёл, возраст солидный. Но в сорок первом, под осень, до передовой мне добраться не удалось. Наш эшелон разнесли в щепки немецкие бомбы где-то под Смоленском. Очнулся я уже в госпитале, который вскоре погрузили в эшелоны и отправили в самую глубь, в Казань. Случилось это уже зимой. А вот когда снег сошёл, к нам в палаты наведались военные в чистых формах – агитировать тех, кто уже на ногах, пойти на курсы командиров. Я и поддался на уговоры. Кто ж откажется от командирской должности? В мои-то годы таскаться в подчинении у какого-нибудь желторотого лейтенантика – перспектива так себе. Вот так я и был записан в будущие командиры артиллерийского взвода.
– Учёба шла тут же, в казанских окрестностях. Из вооружения у нас были лишь «бобики» – знаменитые «полковушки» калибром 76 мм, да старые-престарые «сорокапятки», которые мы меж собой звали «прощай, родная». Лошади под них были дохлые, ездовые – пожилые мужики. Снаряды – одни учебные, болванки деревянные в металлической гильзе, а вот пострелять чем-то настоящим – об этом можно было только мечтать. В общем, жили впроголодь, мёрзли, но жаловаться было не принято. К осени нам должны были присвоить звания младших лейтенантов, но тут немцы в мае под Харьковом нашему фронту устроили разгром, а потом и на Сталинград ринулись. Вот и поступил приказ свыше: всех курсантов, не дожидаясь выпуска, отправить на передовую – но не командирами взводов, а простыми наводчиками и командирами орудий.
– На фронте я оказался в июне. Дивизия наша занимала позиции, была в полной боевой готовности, а вот с артиллерией, особенно полковой и батальонной, была настоящая беда. Миномётов, правда, имелось даже с избытком, а вот пушек – катастрофически не хватало. Помыкались мы так без дела с неделю, и наконец пришёл долгожданный приказ: получить наконец-то боевую технику! Мы, конечно, ринулись на склад... Но выдали нам не два орудия, как ожидалось, а шесть противотанковых ружей – два самозарядных и четыре обычных, однозарядных. Сформировали из нас два бронебойных отделения – моё и сержанта Акимова. А пушек как не было, так и нет. Вот так я и стал по всем бумагам командиром орудия, а на деле – командиром отделения и первым номером расчёта ПТР в одном лице. От командира орудия остались лишь петлицы с эмблемами в виде пушечных стволов.
– Честно говоря, мы не слишком унывали. В соседнем батальоне творилось то же самое, да и во всей нашей дивизии едва ли набиралась треть от положенного количества артиллерии. Вся страна ведь была в эвакуации, заводы только налаживали выпуск. О каких новых пушках могла идти речь? Так что за эти ПТР мы были искренне благодарны. Лишь бы против танка хоть что-то было.
– Разумеется, нас тут же бросили осваивать новое для нас оружие. Какой-то штатский очкарик, пряча глаза, зачитал нам по истрёпанной бумажке целую тираду о том, что ПТР – это грозное орудие против немецкой брони. Мол, пробивает она так, что и не снилось старенькой «сорокапятке», и замаскировать его – проще простого, и вес удобный, и куча прочих достоинств. Затем пошли рассказы о подвигах бронебойщиков под Москвой… Да чего я тебе рассказываю? Сам, наверное, наслушался этого пропагандистского пафоса! Но тогда мы глотали каждое слово, верили безоговорочно.
– А потом начались стрельбы. И учебные, и зачётные – всё вперемешку. Выдали нам на рыло аж по четыре патрона и повели к глубокому оврагу, где ржавел наш учебный макет – сгоревший, непонятно от чего, Т-26. Вот по нему мы и палили. Отмеряли триста метров. Команда «Огонь!» Попал? Отлично! Пробил? Молодец! Мелом кружочек ставь и передавай «удочку» – так мы её между собой прозвали – следующему. Но вот загвоздка: не каждый мог попасть, а уж пробить броню и вовсе единицам удавалось. И тут меня впервые заела червячком мысль: а так ли уж хороша эта самая «удочка», как расписывают в наставлениях и агитках? А наш старшина Ерёменко так и вовсе, словно заклинание, бубнил нам на ухо: «В бою, сынок, ты этого фрица, ты его поближе подпусти, в самый упор бей! Торопиться – себя губить».
– «Не торопись»!!! Это после того, как тот очкарик уже вбил нам в голову, что подбивать танки нужно с дальней дистанции! А иначе он тебя просто в лепёшку превратит, не подойдя и на сотню метров.
– Первое время на передовой нам особо делать было нечего. В атаках нас даже не использовали. Против пехоты от нашего ружья – как от козла молока. Но вот батальон пошёл в наступление. И тут для нас нашлась работа – подавлять вражеские пулемёты, заменяя собой артиллерию. Только наши «самоварники» начали своё дело, затокали немецкие «максимы», славяне подняли своё «Ура!», мы, как полагается, чинно улеглись и давай палить по вспышкам вражеских пулемётов. И шепчешь себе под нос: «Погасни, ну погасни же, окаянный!». Но чудес, как водится, не случилось. В сумерках, с пятисот метров, вколотить пулю в амбразуру из этой «удочки» с её примитивным прицелом – задача невыполнимая. Так и лился свинцовый ливень на головы наших братцев-пехотинцев.
– Короче, наступали мы, кажется, всего один день, потом, ясное дело, выдохлись и залегли, стали окапываться. Ждали подмоги, чтобы развить успех. Но немцы оказались проворнее. Под вечер с их стороны донёсся нарастающий гул и металлический лязг, похожий на отдалённые раскаты грома, да ещё с каким-то зловещим подвыванием. «Танки, – мрачно пояснили нам бывалые «деды». – Завтра, ребята, вам настоящая работа найдётся». Мы и сами уже понимали – завтрашний день готовит нам настоящий ад.
– Так оно и вышло. Сперва налетели ихние «железные птицы», принявшись засыпать нас бомбами с воздуха, затем вступила немецкая артиллерия. Эти разрывы гаубиц… Всю войну потом не мог терпеть эту оглушительную канонаду. Вот так…
– А следом на наши позиции поползли их танки. Не так уж и много – всего шесть машин. По одной на каждого «удильщика» – ерунда, казалось бы! Справляемся! Водим стволами своих ружей, выискивая подходящий миг для выстрела. Цели распределили, как и договаривались заранее. Левый достался Витьке-татарину, тот, что поближе, – Ромке-пермяку, а на мою долю по жребию выпал танк с правого фланга. Ещё три машины должны были принять на себя бронебойщики из отделения Акимова. Вот как…
– Всего-то по одной цели на брата. И то не «тигры» какие-нибудь, а самые обычные Т-III да чешские «Праги». Твои клубные теоретики, поди, усмехнутся! По их разумению, мы обязаны были прошивать эту броню насквозь с любой дистанции и с первого патрона. Мы-то поначалу тоже в это верили. Стреляли с трёхсот метров, как нас учили, и после каждого выстрела были свято уверены, что вражеской машине пришёл конец. Ан нет, танк себе ползёт, будто и не замечая наших усилий, и лишь методично прочёсывает местность из пулемётов.
– Должно быть, после десятого выстрела я уже начал шептать про себя молитву – лишь бы хоть один из них загорелся! Но они словно были заколдованы. Чем всё кончилось? Нас тогда изрядно потрепали. И всему батальону пришёл бы конец, брось мы позиции. Но вовремя подоспела та самая подмога, которую мы ждали. Они и отбросили фрицев на исходные рубежи.
– Сколько танков мы сожгли, спрашиваешь? Всего один. Мало? А мне тогда он показался величайшей удачей. За него я и свою первую «Отвагу» получил. Только вот был ли это именно мой танк? Кто его теперь разберёт… Может, и я в него попал. Стрелял-то я по нему. Но получать медаль было всё равно некому, кроме меня. Все остальные бронебойщики либо полегли, либо были тяжело ранены.
– Вот таким был моё первое серьёзное столкновение. После этого батальон отправили на переформировку. А ты говоришь – грозное оружие!
Иван Семёнович разом опрокинул последнюю стопку, а затем поддел вилкой оставшихся на донышке килек. Раскурив потухшую было «Приму», он погрузился в раздумье и продолжил уже сквозь дым:
– А потом пришлось нам по-настоящему учиться. Да… Пока пешком тащились к Сталинграду – учились без устали. Восемь оборонительных боёв провели, и после каждого – новые потери среди бронебойщиков. Меня вот судьба миловала. Три танка в итоге на мой счёт записали. Да ещё две машины мы с Макаренко вдвоём захватили, почти невредимыми. Итальянские это танки были. А ихние экипажи – те не больно сопротивлялись. Нас тогда, кстати, московский корреспондент для «Красной звезды» на фоне одного такого трофея снимал. Вон, фотография где-то лежит, можешь посмотреть. Так что к зиме мы уже научились бить врага из этих самых «удочек». И не только мы. Пехотные Вани тоже приноровились. Гранатами, в основном. Но им, скажу я тебе, приходилось куда тяжелее, чем нам.
– По правде сказать, настоящую цену нашим «удочкам» я понял лишь в сорок третьем, когда попал в истребительную бригаду. Там они работали рука об руку с нормальной артиллерией, и вот тогда дело пошло. А до того толку от нас, «удильщиков», было – кот наплакал.
– Ты спрашиваешь, почему я не в восторге от этого ружья? Да взгляни на него! Длина – неподъёмная, вес – будь здоров, отдача после выстрела так вмазывает, что на другое утро всё плечо синее и отказывается слушаться. А прицел? Просто щель с мушкой, ни тебе плавности, ни точной подстройки. Наводить приходится чуть ли не всем корпусом, уперев на эти шаткие сошки.
– А его знаменитое «бронепробитие»? Ты же, наверное, как твои приятели-теоретики, полагаешь, что стоит лишь продырявить броню, и танк тут же задымит, как подбитый зверь? Ан нет! Дырка в броне – это просто дырка. Танк от неё не тонет, как корабль. Он как воевал, так и будет дальше воевать. Разве что экипажу станет посвежее от сквознячка… Вот именно! Чтобы остановить стальную махину, нужно либо жизненно важный механизм за бронёй зацепить, либо людей внутри ранить, либо – самое верное – устроить в ней пожар, чтобы полыхнуло к чертям собачьим! Вот и долбишь ты из своей «удочки» раз за разом. Случалось, после боя насчитаешь на одном танке штук десять пробоин, а он себе стоит, будто ничего и не случилось, и гореть даже не думает. А потом эти дырочки в отчётах как победу подают, и в газетах пишут сказки для несмышлёнышей, будто наше оружие запросто превращает немецкие танки в решето. А если бы он от первой же пули вспыхнул, сколько бы наших ребят остались в живых? Потому я всегда говорил и говорю: нет лучше ПТР, чем обычная противотанковая пушка. Та же «сорокапятка», а уж «зверобой» 57-й калибра или 76-миллиметровка – это вообще песня! Снаряд у них – дело серьёзное. Пробьёт броню и прихватит с собой целую охапку осколков, да ещё и силу взрыва внутрь загонит. Вот где гарантия, что внутри что-нибудь сломается или загорится.
– Из ПТР же бить – это целое искусство. Только в упор и только по уязвимым местам. По бензобакам, к примеру. Вот и подпускали их к себе почти вплотную те, у кого нервы были стальные. Был у нас в сорок третьем такой стрелок, Максим Малов. На его счету числилось штук десять, а то и двенадцать подбитых машин. Даже к званию Героя представляли, но он в пьяной драке какого-то молодого лейтенантика отделал, за что со всех списков его победы вычеркнули, награды отобрали и в штрафбат отправили. Говорят, там и сложил голову. К чему я это? А к тому, что этот Малов был настоящим мастером. Он никогда не стрелял дальше чем со ста метров. И целился не абы куда, а строго в борт, в район бензобака, или в ведущее колесо. А не в гусеницу, как в ваших учебных листовках пишут. Он с собой целую пачку этих инструкций таскал, сам по ним учился, на подбитой технике тренировался, схемы рисовал. Но попробуй-ка попасть с первого раза в нужную точку на танке, что ползёт на тебя, когда у тебя в руках – не пушка на лафете, а длинная «удочка» на трясущихся сошках, да с прицелом, в котором всё плывёт! Это тебе не в тире по мишеням постреливать.
– Многие твердят о компактности ПТР как о главном его достоинстве. А по-моему, это большое заблуждение. Возьмите ту же «сорокапятку» – в реальном бою её позиция занимает не больше места. Потому что ни один расчёт, дорожащий жизнью, не станет выкатывать орудие на открытый участок, предварительно не отрыв для него полноценный окоп. Да и бронебойщики из кино, что ложатся под кустик на ровном месте, – чистой воды вымысел. На деле же всё было совсем иначе.
– А у пушки, между прочим, имелось ещё одно колоссальное преимущество. Не догадываешься, какое? Конечно, щит! Именно стальной щит. За его прикрытием наводить орудие можно было не спеша, не обращая внимания на пули и осколки, которые так и стучали по металлу. Это, поверь, очень важно для спокойствия духа. А как происходила стрельба из ПТР? Выглянешь на мгновение из укрытия, насколько прицелишься, выстрелишь – и немедленно ныряешь обратно на дно окопа, пока вражеский пулемётчик не прошил тебя очередью или снайпер не снял. И так раз за разом. Полагаешь, это героизм? Нет, это просто необходимость, граничащая с отчаянием. Какая уж тут романтика, когда твоя голова – как на ладони, а от смерти её отделяет лишь каска, от которой, как от козла, ни шерсти, ни молока. Немцы, к слову, на своё тяжёлое противотанковое ружьё «бюхсе» щит всё-таки ставили. Даже их фаустпатроны поздних серий, я помню, иногда имели щитки и даже колёсный ход.
– Когда же наши войска перешли в масштабное наступление, противотанковые ружья и вовсе стали терять свою актуальность. Поэтому осенью сорок третьего нашу бригаду переформировали в ИПТАП и перевооружили теми самыми «сорокапятками», но уже новой модификации – с удлинённым стволом. Вот тогда-то я и смог по-настоящему оценить артиллерийское дело. Что? Слабовата, говоришь? Да нисколько! Это по сравнению с мощными системами она может казаться лёгкой, а в сравнении с ПТР – это настоящий зверь. И бронебойность отменная, и осколочный снаряд в наличии, и щит надёжный, и наводка плавная, и отдачи такой, чтобы плечо отваливалось, уже нет. Да ещё и мехтяга – американские «форды» да «виллисы». После прежней службы это казалось не просто улучшением, а настоящим курортом…
++++++++++
Наша беседа затянулась далеко за полночь. Бутылка на столе давно опустела, банка из-под килек была выскоблена до блеска хлебными горбушками, но разговор всё тёк и тёк, находя новые русла. Впрочем, к теме противотанковых ружей Иван Семёнович больше не возвращался.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!