— Ты зачем поменял замок, Кирилл.
— Для безопасности. Ты же сама видела, кто тут шарится по подъезду.
— Я видела только одно. Что у меня ключ больше не работает.
Марина держала пакет с молоком в одной руке и рюкзак сына в другой. Пальцы замерзли. Лифт снова остановили, то ли ремонт, то ли как всегда. Кирилл стоял в проеме, шире плечи, шире улыбка. Он не отходил. За его спиной пахло старой мебелью, канцелярским клеем и морозильником, который нужно было разморозить еще в позапрошлом году.
— Отдай ключ, — сказала она.
— Давай без сцен. Ключи будут у нормальных людей. У меня. И у нотариуса когда нужно.
— У какого нотариуса, Кирилл. Еще же полгода не прошло.
— Да я узнавал. Там всё можно ускорить. Через доверенность, через наследственное дело. Главное — не тормозить. Пока рынок на дне, спрос на квартиры дикий.
Он говорил быстро и уверенно, как на видео, что он смотрел ночами. Голос был обкатанный. Под фразами слышалось чужое эхо из роликов, где обещают легкие прибыльны. Марина слушала и молчала. Сын дернул ее за рукав.
— Мам, я хочу есть.
— Подожди минутку, — она мягко отстранила его и снова посмотрела на Кирилла. — Мне нужно взять пару вещей. Документы. Твоих коробок я не трогаю. Но мои папки и Зиныну кастрюлю я забираю.
— Зина — соседка, да. Посуду потом. Нам сейчас надо решить, что мы делаем с квартирой. Я уже нашел арендатора. Они готовы заезжать через неделю.
— Через неделю тебе еще никто не заедет. Тут пахнет краской и старым маслом. И шторы с пятнами. И ковёр с дырками.
— Это решаемо. Я договорился с ребятами. Неделя, и тут будет новый линолеум, белые стены, шкаф-купе, недорого. Они сделают без накладных.
— За сколько.
— Ну где то в районе ста.
— Ста чего.
— Ну, тысяч.
— У тебя есть сто тысяч.
— Разумеется нет. Но есть кредитка. И арендатор. Они будут платить сразу месяц плюс страховку. Это перекроет.
— Ты возьмешь кредит на чужую квартиру, — Марина выдохнула. — На то, что нам достанется когда то. И повесишь это на кого.
— Марин, ты не понимаешь. Без вложений нет денег. Надо рисковать, иначе мы так и будем ездить на метро и покупать котлеты из скидок.
Сын зевнул. Пакет с молоком стал тяжелее. В тамбуре тянуло из окна. Марина подумала, что надо было накинуть шарф малышу, а не эту тонкую шапку. Поторопились утром, школа еще не привыкла к новому расписанию после каникул.
— Ключи, — сказала она тихо.
— Ребёнка заморозишь. Заходите. Только ничего не трогайте.
Он отступил в сторону. Она прошла в прихожую. Настенный коврик съехал, под ним серела пыль, как соль. На тумбе лежали яркие буклеты с заголовками про пассивный доход, превращение квадратных метров в денежный поток. Кирилл складывал их аккуратно, по ширине, как будто это и были документы.
— Смотри, — сказал он, — если мы сдадим за двадцать восемь, коммуналка зимой семь, чистыми двадцать один. Делим пополам и живем.
— Коммуналка зимой не семь. В прошлом феврале была почти девять. Газ, вода, тепло. Плюс капремонт.
— Марин, ты все усложняешь. Люди сдают и не ноют. Вот у меня знакомый на юге города за тридцать уехал, вообще без ремонта, с коврами как тут.
— У тебя знакомый или ты где то видел.
— Да какая разница.
Она поставила пакет на табуретку, сняла с сына куртку, вытерла нос, достала из рюкзака банан. Банан пах как лето, которого не хватило. В кухне было холодно. В окно лез серый день. Никто из них не включил чайник.
— Ладно, — сказала Марина. — Мне нужны папины документы. Он их держал в синей папке, в шкафу у дивана. Фотографии оставь, остальное я заберу.
— Какие папины. Здесь всё наше общее.
— Это синие папка, там квитанции по коммуналке, и свидетльство о приватизации. У меня должны быть копии, но я их не нахожу.
— Я уже все переложил, чтобы был порядок. Теперь документы у меня.
— У тебя.
— Да. Это ответственность. Я взял на себя.
— Кирилл, ты в прошлый раз выкинул квиток за электричество и мы платили пеню.
— Это было давно, и вообще, там ошибка в системе была.
Он демонстративно улыбнулся. Ему нравилось держать слово и держать ключ. Ему нравилось ощущение, что он хозяин здесь и сейчас. Марина пошла в комнату. На телевизоре стояла пыльная ваза с искусственными тюльпанами. Она знала, что в маленьком комоде слева, в нижнем ящике, лежит записная книжка матери с номерами. Книжка была на месте. На обложке потекший лак. Почерк в ней был крупный, круглый. Под последними строками — нервные, густые. Кажется, она писала их в больнице, когда рука дрожала.
— Мам, — шепнул сын, — а почему дедушка не придет.
— Потому что он уехал.
— Куда.
— Далеко.
Кирилл стоял в дверях, опершись о косяк. Он смотрел не на сына. На пакет. На ее молчание.
— В субботу едем к нотариусу, — сказал он. — У меня запись. Возьмешь с собой все, что есть. Я написал список. Это ЕГРН, свидетельства, выписки.
— В субботу я работаю.
— В субботу работают все нормальные люди. И нотариусы, и ты. Ты возьмешь отгул.
— Мне никто не даст отгул. У меня отчет.
— Да боже ты мой, какой отчет. Ты бухгалтер в школе.
Она задержала взгляд на его лице. Ей хотелось сказать что то, что давно просилось наружу. Что у него была возможность остаться рядом с матерью в больнице, но он уехал на семинар, где продавали чудесную систему успеха. Что деньги на похороны она собрала по друзьям, а он в это время выкладывал сторис про то, как надо выходить из зоны комфорта. Она не сказала. Потому что у нее не было сил на новую войну.
— Тогда в понедельник, — сказала она. — После обеда.
— Я занят.
— Чем.
— Встреча.
— Какая.
— По делу.
— Конкретнее.
— Инвестиции.
— Какие инвестиции.
— Ты ничего не понимаешь.
Он снова улыбнулся. Эта улыбка выглядела чужой. Как маска, которую он вырезал из чужих слов и носил не снимая.
В прихожей зазвенел домофон. Марина вздрогнула. У подъезда всегда было шумно, дети, собаки, кто то курил прямо у двери, швондера могли залить спиртом замок, чтобы не открывался. В домофон говорили сухо, почти командно.
— Открывайте, — сказал женский голос. — Марина Андреевна, это Зинаида, пустите.
— Пускай, — сказал Кирилл. — Она опять со своими советми.
Марина нажала кнопку. Через минуту соседка вошла. Пальто старое, но чистое. Шапка натянута на брови. На шее шарф, вязанный ею же. В руках — пакет с вареньем и маленькой пластиковой банкой витаминов.
— Пошла в аптеку, купила Жене. Пусть пьет, чтоб не болел, — Зина поставила пакет на стол и посмотрела на Кирилла. — Замок поменял. Ух ты. А предупредить не пришло в голову.
— Я хозяин, — коротко сказал он.
— Кто тебе сказал такое слово, — Зина усмехнулась. — Хозяян. В больницу мать не приехал, а тут хозяин. Ладно. Марин, я потом зайду. Я этих ваших нотариусов боюсь, но в ад вы не опоздаете.
Зина ушла. Они молчали. В молчании было больше, чем в словах. Сын съел банан и попросил воду. Марина дала ему кружку, не заметив, что она не вытерта. Он сделал глоток, сморщился, но не сказал ничего. Он привык.
— Смотри, — сказала Марина и достала из книжки матери сложенный пополам лист. — Это ее список долгов из ежедневника. Тут суммы. И тут подписи. Тут твоя фамилия.
— Что за бред.
— Вот. Пятнадцать тысяч на телефон. Тридцать на… ты сам знаешь на что. Двадцать две переслано тебе в апреле. И дальше. Это за год.
— Это все мелочи. Я отдам.
— Когда.
— Скоро.
— Как.
— Я занимаюсь. Не все понимают, но я двигаюсь.
— Куда ты двигаешься, Кирилл. Ты сидишь на кухне у нашей матери и считаешь чужие квартиры. И уверяешь себя, что знаешь, как жить.
Он дернул плечом. На секунду в глазах блеснуло что то живое, как осторожная рыба в мутной воде. Потом спряталось.
— Марина, перестань меня унижать. Я не хуже других. Я разберусь. Это моя стратегия. Я не для себя стараюсь, а для нас обоих. Для племянника между прочим. Я не думаю только о своей тарелке супа.
— Суп стоит сто пятьдесят в столовой у сына. И стоит того, потому что он приходит сытый. Это конкретно. А стратегию про нас с тобой покажет бумага у нотариуса. До того момента нельзя сдавать. Нельзя.
Он махнул рукой. Сын удивленно проследил за этим жестом, потом вернулся к своей машинке, которую таскал в кармане. Машинка была красная, облупленная. Он называл ее старая гонка.
Вечером, когда они собирали вещи, Марина сидела на полу и складывала в пакет мамины носовые платки, нитки, иголки, толстую иглу для шерсти, катушку с бежевой ниткой, которой мать пришивала пуговицы на его сорочках. Кирилл сидел на табурете и считал на листе бумаги гипотетическую доходность. Почерк у него был твердый, жесткий, похожий на график без колебаний. Между строчек валялись крошки от печенья. Он не заметил, как пролил чай.
— Егор спит, — сказала Марина. — Пойдем.
— На ночь останусь здесь. Надо присмотреть. Ты не против.
— Я против, — ответила она, не повышая голоса. — Но спорить бессмысленно.
Она ушла с сыном, с молоком, с рюкзаком и с синей папкой. Вынесла мусор. На улице пахло мокрой резиной. До метро шли быстро. Сын уснул в вагоне, уткнувшись ей в плечо. Она смотрела в стекло и видела лицо матери, как оно выглядело в последние дни. Как будто под кожей был свет, который едва теплится.
В понедельник к нотариусу они пришли вовремя. Кирилл сел на краешек стула и делал вид, что спокоен. Нотариус не поднимал глаз. Листал документы, задавал сухие вопросы, как на анкете. Фамилия, адрес, дата смерти, состав имущества, граждане наследники. Марина отвечала спокойно и четко. Пальцы ее подрагивали только один раз, когда она доставала свидетельство.
— Так, — сказал нотариус, — наследственное дело мы открыли. Сроки стандартные. Свидетельство будет через шесть месяцев. Есть один момент. По объекту зарегистрировано обременение.
— Какое еще обременение, — Кирилл наклонился вперед, готовый сейчас же победить любой момент.
— Договор пожизненного содержания с иждивением, — нотариус произнес заученно. — Поступил в реестр в конце августа.
— Чего, — сказал Кирилл, как будто это слово было не по русски. — Что это значит.
— Что собственник заключил договор ренты. Необходимо получить выписку из реестра. Там будут подробности.
— Мы же являемся детьми, — начал Кирилл. — Нам должно быть.
— Вопрос решаемый только на основании записей реестра и действующих договоров, — нотариус не посмотрел на него. — Пожалуйста, получите выписку. Это займет один два дня. Если сейчас сделаете запрос, завтра в обед будет готово.
Они вышли. На улице пахло мокрым снегом, хотя снег еще не падал. Серое небо, серые стены, серые лица. Кирилл включил телефон. Пальцем, уверенно, быстро. Слова лились из него, как из крана, который люди забыли закрыть.
— Это ерунда, — говорил он, — договор можно оспорить, у них там всегда косяки, они неправильно оформляют, я читал. Мне юрист знакомый говорил. Ну как знакомый, в чате.
— В каком чате.
— У инвесторов. Большой чат. Там парень написал, что такие договора ломаются за месяц.
— За месяц ломается только рассада на лоджии, если забыть открыть окно, — сказала Марина. — Пошли в МФЦ. Закажем выписку.
Очередь в МФЦ шла медленно. Свет был белый, как в больнице. Они взяли талон и сели на пластиковые стулья. Сын рисовал шариковой ручкой на обратной стороне буклета, который все равно выбросят. Он выводил круги, потом лица, потом полоски. Кирилл встал и ходил от окна к окну. Он считал шаги, на каждый третий глухо постукивал кроссовком, словно делал зарядку для уверенности.
— Номер пятьдесят два, — сказали из динамика. И почему то это прозвучало как приговор, хотя они держали в руках другой номер. Он хмыкнул.
— Подождем, — сказала Марина.
— Время — деньги, — сказал Кирилл, но сел.
Когда дошли до их окна, девушка за стеклом приняла паспорт, посмотрела на них ровно, неучастливо. Уточнила адрес. Распечатала квитанцию.
— Оплата госпошлины там. Результат завтра к обеду, — сказала она.
— А нельзя ли сейчас, — спросил Кирилл. — Нам очень нужно.
— Никак.
Они вышли и молча пошли к метро. Марина считала в голове траты. Проезд. Пошлина. Два пирожка для сына у палатки, хот он грел руки через бумагу и улыбался, потому что там было много кетчупа. В ближайшие дни — обувь, у него выросла нога. Куртка еще тянет, шапка тонкая. В рабочем чате опять будут просить сдать на украшения в актовый зал. И батарейки для мышек. Она думала о том, что напишет бухгалтер в соседней школе, которая всегда скидывает шаблоны для отчетов. И как попросит у нее еще один, на всякий случай, потому что тот с прошлой осени. Вдруг изменилась форма.
— Марин, — сказал Кирилл, когда они спустились в подземку, — я поговорю с одним человеком. Он решает вопросы по ренте. Кредит возьму небольшой под ремонт, чтоб не терять время. А эти бумажки пусть идут своим ходом. И через пару недель сдаем.
— Ты опять не слышишь.
— Я всё слышу. Я просто вижу шире.
— Ты не видишь, как у меня в сумке лежит квитанция за похороны, которую я до сих пор не закрыла.
— Я отдам. Не начинай.
Он отдалился. Шагнул в другой вагон. Ему хотелось шире шагать. Ему казалось, что так он становится выше. Марина подержала сына за плечо, дождалась их станции. Дома она сварила гречку, нарезала яблоко, убрала мокрые шнурки на батарею. Потом присела на край кровати и достала синюю папку. Пересчитала свидетельства, копии, чеки. На дне лежал конверт. Тот самый, с углом загнутым, со штампиком банка. Она его раньше не видела. На лицевой стороне почерк матери. Марина Андреевна, открой когда мне не будет.
Она не открыла его сразу. Посидела с ним в руках, как с потеплевшим куском льда. Потом устроила сына, выключила свет, вышла на кухню и развернула бумагу. Внутри был договор займа. Сумма прописана буквами. Пятьдесят тысяч. На срок шесть месяцев. Получатель Кирилл Андреевич. Рядом расписки, которые он написал, что деньги получил. Дальше листки с переводами. Маленькие суммы, крупные, разной даты. Она сидела и считала, обводя пальцем каждый месяц. Выходило много. Слишком. Для их семьи — слишком.
Телефон вибрировал. Сообщение от Кирилла. Завтра в обед встречаемся у окна выдачи. Не опаздывай, там недолго. Мы всё порешаем.
Утром Марина отпустила сына в школу, позвонила на работу, попросила уйти пораньше, она не любит этого, но в этот раз пришлось. Коллега вздохнула, сказала, что поняла, записала, но отчитаться до вечера надо. Марина знала, что успеет. Она умела разбивать время на кусочки и вкладывать туда дела.
В МФЦ было не так многолюдно. Она пришла на двадцать минут раньше. Села, достала плитку шоколада из сумки, отломила детский квадратик, положила обратно. Кирилл пришел, когда называли их номер. Сразу, точно, как будто репетировал. Они подошли к окну. Девушка протянула распечатку.
Марина взяла и почувствовала, как слева где то в ребрах хрустнула мелкая косточка. Не от боли. От знания. Она ненадолго перестала слышать голос, людей, кашляющего мужчину. Мир сместился.
— Что там, — спросил Кирилл, увидев ее лицо. Он придвинулся. Прочитал. И замолчал.
В выписке было написано просто. Собственник квартиры — Валентина Сергеевна. Обременение — договор пожизненного содержания с иждивением. Получатель ренты — Анастасия Владимировна, соседка по площадке. Квартира находится в совместной собственности с правом пожизненного проживания. Дата регистрации — конец августа. Через неделю после того, как Марина отвезла мать в больницу на плановый осмотр, после которого ее уже не отпустили.
— Это мусор, — сказал наконец Кирилл. — Такое не бывает. Эта баба ее окружила, навешала лапши. Они всегда так делают. Она мошенница.
— Она носила ей суп, когда ты был занят, — сказала Марина тихо.
— Какой суп. Ты с этими супами уже достала. Надо действовать. Я сейчас ей позвоню.
— У тебя есть ее номер.
— Найду.
— Не надо никому звонить. Давай сядем и подумаем. Мы не знаем, что написано в договоре. Мы не знаем, где он. Мы даже не знаем, кто его составлял.
— Известно кто. Понаедут эти умники из частных контор и понаделают. Я сейчас это разнесу.
Он сделал шаг к двери, как будто собирался бежать. Она удержала его взглядом.
— Кирилл, давай домой. Заберем папку. И зайдем к Зине.
— Зачем к ней.
— Потому что она знает, кто тут у кого ключ. И где мать расправляла бумажки. И как она ходила к нотариусу. Она знает, как это начиналось.
Они поднялись на пятый этаж пешком. Лифт снова не работал. На площадке пахло жареным луком и дешевыми духами. Дверь у Зины была приоткрыта. Зина сидела у стола и чистила картошку. На подоконнике стоял маленький горшок с геранью. На тарелке хлеб, порезанный неровными ломтями.
— Ну пришли, — Зина не удивилась. — Я думала, что придете.
— Вы знали, — спросил Кирилл без приветствия.
— Не совсем. Я подозревала. Она носила бумажку. Говорила, что не хочет, чтобы дети ругались. Чтобы ее пенсия шла на человека, который, цитирую, не пройдет мимо. Я ей говорила, не надо так. Она меня не слушала. Она всегда слушала только себя. И вот сейчас слушает.
— Где этот договор, — спросил Кирилл.
— А я знаю, — Зина подняла глаза. — Я не лезла к ней в ящики. Она сама все делала. Ходила к нотариусу у метро. Возвращалась довольная. Сказала, что теперь никто никого не дернет. И в тот же день пекла блинчики.
— Вы могли сказать мне, — Марина присела на табурет.
— А ты где была, — вдруг жестко сказала Зина. — В бегах своих. В отчетах. Извините, я не хочу вас обижать. Она сама так решила. Я не хозяйка вашим судьбам.
— Это незаконно, — заявил Кирилл. Он выпрямился. Он любил звучать твердо. — Мы будем оспаривать.
— Оспаривайте. Только пока вы будете оспаривать, комната будет сдавать запах табака, потому что ваши друзья там покрасят за три дня. И вы снова потеряете документы. И снова будете приходить ко мне за спичками, потому что в вашем доме всё как то наерное не складывается. Я не против. Просто не удивляйтесь.
Соседка говорила ровно. Без злости. Марина смотрела на ее руки. На узловатые пальцы. На морщины над губами, которые были от того, что она часто прищуривалась на солнце или от улыбки. Она неожиданно почувствовала стыд за все разом. За недосказанное. За свои ссылки на работу. За его уверенную пустоту. За молоко в пакете, которое опять забыла поставить в холодильник.
— В кладовке у матери была коробка с лентой, — сказала Зина после паузы. — Она туда складывала бумажки. Сказала, что на видном, но непонятно где. Любила загадки. Посмотрите. Только не переворачивайте всё вверх ногами, пожалуйста. Я потом не разберу.
Они вернулись в квартиру. В коридоре стояли мешки с тряпками. Кирилл ворчал, что надо выкинуть всё это прошлое. Марина не отвечала. Открыла кладовку. Внутри была старая гладильная доска, торчала швабра, на полке рулон обоев, за которым много лет прятали рождественские игрушки. Коробка нашлась не сразу. Ее заметил сын.
— Мам, а это можно, — он показал на серую коробку из под обуви с синей лентой.
— Это то. Спасибо.
— Я помагал.
Внутри лежали конверты. Квитанции. Договоры на интернет. Страховка. И маленький блокнот. На первом листе — список. Три пункта. Первое: пересесть на другой автобус, потому что в старом трясет. Второе: отдать Зине банку. Третье: сходить к нотариусу. Дата — конец августа. Под списком — еще строка. Вызвать Кирилла, поговорить. Но зачеркнуто.
— Она хотела поговорить с тобой, — сказала Марина.
— Это неважно, — Кирилл откусил губу. — Где договор.
— Нет его тут.
Они перелистывали бумаги. Шуршали, не сортируя. На полу скопилась пыль, цеплялась к ладоням. Марина откладывала в сторону расписки, которые уже читала, теперь от руки добаляя в уме, сколько это в сумме. Получалось неудобно. Ей хотелось, чтобы это оказалось математической ошибкой, а не реальностью.
— Я поищу в комнате, — сказал Кирилл. — Ты тут доделывай. Я быстрее.
Он вышел. Через минуту раздался глухой звук. Как будто кто то наступил на пустую коробку. Он ругнулся вполголоса. Вернулся. В руках держал старую жестяную банку.
— Смотри, — он резко поставил банку на стол. Крышка отскочила. Изнутри высыпались серые рецепты, бумажный колокольчик с новогодней елки и маленький ключик на нитке. — Это что вообще.
Марина взяла ключ. Он был от советского шкафа, плоский, с круглым ушком. Она вспомнила: у серванта была дверца на ключ. Лет сто его не видели. Она подошла к шкафу. Вставила ключик. Повернула. Замок щелкнул. На полке под стопкой белых салфеток лежал тонкий прозрачный файл. Внутри — бумага с печатями.
Кирилл наклонился, ухватил документ, вытащил. Глаза его блеснули, как у человека, который увидел цифры. Он расправил лист.
— Это не договор ренты, — сказал он. Голос первое мгновение звучал как победа. Потом он прочитал дальше. — Это расписка этой самой Анастасии. Что она приняла на себя обязанности. И что в случае ухода наследников она берет на себя переводы. Тут подпись. Тут печать. Тут свидетельство, что мать получила первые деньги.
— Покажи, — Марина протянула руку. Она читала медленно, так, как читала в школе задачи, не пропуская ни слова. Сзади сгущался вечер. Зина шуршала где то за стеной. В квартире было тихо.
— И что, — спросил Кирилл после паузы. — Что это значит.
— Что она не просто соседка, — сказала Марина. — Она платит.
— Кому.
— Маме. Или точнее платила. Значит, договор не так прост. И значит, все эти твои планы про аренду — пока бумага.
— Нет, — резко сказал он. — Я говорил, что такие договоры делают неграмотные люди. Там куча дыр. Тут всего одна подпись. Нотариус, конечно, но…
— Но.
Он замолчал. В этот момент позвонили в дверь. Звонок был старый, противный. Сын дернулся. Марина посмотрела на Кирилла. Он пошел открыть. На пороге стояла Анастасия. Молодая, не моложе их. Без макияжа, с косой, в пухлой куртке. В руках у нее была папка и пакет из магазина, где продавали дешевые полотенца и совки. Она смотрела прямо, не прятала взгляд.
— Добрый день, — сказала она. — Я к вам. Надо поговорить о квартире. И о договоре.
— Мы сейчас заняты, — попытался улыбнуться Кирилл. — Приходите потом.
— Потом не получится. Я позвонила нотариусу, он сказал, что вы уже взяли выписку. Это хорошо. У меня тоже документы. Я принесла. И вы должны знать одну вещь.
Она шагнула в коридор и, не дожидаясь приглашения, прошла на кухню. Поставила пакет на стол. Достала оттуда два пакета творога, пачку печенья, бутылку кефира. Поставила. Посмотрела вокруг, как будто проводила ревизию того, что видят ее глаза.
— Мы с Валентиной Сергеевной подписали еще один документ, — сказала она. — Про пожизненное проживание. И стандартный договор ренты это одно. А вот этот подписан на иных условиях. И там есть пункт, который вас, наерное, удивит.
Кирилл усмехнулся, но в глазах у него была не улыбка. Марина стояла прямо, ладонями уперлась в стол. Сын вышел из комнаты, тихо сел на табуретку и замер. Он всё понимал, хоть и делал вид, что рисует каракули на край бумажки.
— Какой пункт, — спросила Марина.
— Про дарение доли после шестимесячного срока, — спокойно сказала Анастасия. — И про то, что до этого времени трогать квартиру нельзя. Ни сдавать, ни продавать, ни менять замки без согласования. И если вы нарушили, документы будут в суде. Мы в суде встретимся.
— Вы кто вообще, — сказал Кирилл. Голос был высокий, как у подростка. — Вы нам тут условия будете ставить.
— Я человек, который приходил к вашей матери с утра, когда у нее кружилась голова. Который менял лампочку в ванной. Который платил ей продукты, когда она забыла пенсию на тумбе и не хотела тревожить дочку. Я тот, кто не называл себя добрым словом, но просто делал. И вот теперь я пришла. И говорю вам: перестаньте.
Она достала из папки документы. Положила на стол. Подвинула к Марине. Та взяла первый лист. Подпись матери. Печать. Пункт о запрете распоряжения без согласия получателя ренты. Пункт о дарении доли. И ниже — список обязательств. Оплата коммунальных услуг, лекарства, продукты. Марина быстро пробежала глазами по цифрам. Суммы были реальными. Без дурацких нулей, без пафоса. Там было написано два килограмма яблок в неделю. Там было прописано две бутылки кефира. Там было указано про топливо для обогревателя на случай перебоев. Всё, как будто его писала она сама при свете кухонной лампы, тихо, серьезно, с заботой.
— Это все незаконно, — упрямо повторил Кирилл. — Мы оспорим.
— Оспаривайте, — сказала Анастасия. — Но вы нарушили уже сейчас. Замок. Я сделаю фото. На случай.
— Погоди, — сказала Марина. — Замок я не меняла.
— Я заметила. Не вы. Он.
Кирилл шагнул к Анастасии. Марина встала между ними.
— Сядьте, — сказала она. Голос был спокойным. Сын втянул голову в плечи. — Мы будем читать. И говорить. Но криками вы ничего не добьетесь.
— Я мужчина в семье, — сказал Кирилл. — И я решил.
— Ты мужчина, когда вешаешь полку. А не когда подписываешь кредит на чужую квартиру, — тихо сказала Марина.
Зина постучала в стенку, как будто случайно. В квартире пахло кефиром и пылью. Руки Марине заледенели. Она поднесла ладони к кружке, которую Анастасия налила молча. Была тишина, будто перед снегом.
— Я должна вам еще кое что показать, — сказала Анастасия. Она достала из папки конверт. На конверте почерк матери. Будем честны. Читайте вместе.
Марина протянула руку. Кирилл тоже. Бумага шуршала. Буквы прыгали, как всегда, когда руки устают. Она узнала эти загибы и эти подчеркнутые слова. Мать писала, что отдавать все детям справедливо, но жить с пустым холодильником — нет. Что она устала просить у дочери перевести то немного, то немножко. И что сын ее любит, но любит по своему, громко и пустыми обещаниями. Что Анастасия — тот человек, кто не спрашивает, хочет ли она суп. Он просто приносит. И что она подписывает то, что подписывает, потому что хочет тишины. И чтобы в квартире не было крика. И чтобы после нее людям, которые не кричат, было где сидеть на табуретке и пить чай.
Марина дочитала и долго смотрела в одну точку. Она подняла глаза. Кирилл был бледный. В глазах — неподвижность. Он палец на секунду поднял, как будто хотел что то сказать. Но не сказал.
В этот момент зазвонил телефон у Марии. Номер был незнаком. Она вышла в коридор, подняла. Тихий, сторонний голос произнес ее фамилию, представился из банка. Спокойно, с вежливой дистанцией сказал, что по карте ее матери, которую закрывали только вчера, остались операции, которые требуют подтверждения. И что по данным, у матери был оформлен небольшой потребительский кредит за неделю до госпитализации. Сумма списаний — ежемесячно. Получатель перевода из наличности — Кирилл Андреевич.
Марина слушала и молчала. Наконец сказала, что перезвонит. Положила телефон на полку. Вернулась на кухню. И увидела, как сын тихо опирается щекой на стол и засыпает. Анастасия закрывала папку. Кирилл смотрел в окно и видел небо, которого не было. Или делал вид, что видит.
— И это тоже ты назовешь мелочью, — спросила Марина так, будто спрашивает у пустого стакана, сколько в нем воды.
— Чушь, — сказал Кирилл, но голос дрогнул. — Это… это путаница. Я потом всё отдам. Не сейчас. Потом. Когда сдавать начнем.
— Ничего мы не будем сдавать, — сказала Анастасия. — До окончания срока. И это не обсуждается. У меня всё. До свидания.
Она собрала пакеты и ушла. Дверь закрылась. В квартире стало густо тихо. Марина согнула листчик, сунула его обратно в файл. Потом взяла ключ с узким ушком и легким стуком положила на стол. Она почувствовала, как внутри поднимается что то твердое. Не злость. Решение. Холодное, ясное.
— Завтра утром я поеду в банк, — сказала она. — Возьму выписки. Потом к нотариусу. Потом к юристу. И к участковому. И ты тоже поедешь. Возьмешь паспорт. И мы поговорим. Не как брат и сестра. Как люди, которые подписывали расписки.
Кирилл дернул плечом. Секунда, две. Он искал в воздухе формулы. Слова, которыми всегда отбрасывал реальность. Нашел одно.
— Ты не имеешь права мне указывать.
— Имею, — сказала Марина. — И еще я зайду к начальнице. Возьму вторую подработку. Не на долгий срок. Мы распутаем это всё. И только потом вернемся к квартире.
Она взяла сына на руки и понесла в комнату. Положила на кровать, укрыла пледом. Вернулась на кухню. Открыла окно. Холодный воздух быстро подмял теплый, как тяжелое одеяло. За окном кто то кричал, но слова тонули в ветре.
— Ключи, — сказала она, уже спокойно. — Дай мне второй комплект.
— У меня один, — быстро сказал он.
— Тогда мне завтра ставят новый замок, по согласованию, с актом. Чтобы у тебя тоже был ключ. И у Зины будет. И у Анастасии, потому что так по договору. И иначе я сама вызову участкового.
— Ты не сможешь.
— Смогу.
Он отвернулся. Плечи согнуты. В этом был другой мальчик. Тот, который не хотел быть плохим. Просто раз за разом делал себя хуже.
— И еще, — сказала Марина. — Позвони уж, пожалуйста, своему человеку по инвестициям и отмени встречи. На неделю. Может на две. Сначала решим, кто у нас здесь живой, а кто всё время торопится жить.
Слова повисли. Никто не ответил. Марина поставила чайник. Вода зашипела. Она закрыла глаза. Открыла. На столе лежал конверт с надписью. Открыть когда ей не будет. Она ладонью провела по буквам. Запах чая был простой. Как жизнь, которую снова придется собирать из маленьких дел.
Зазвонил домофон. Марина вздрогнула и вышла в коридор. Кирилл не пошевелился. Она сняла трубку.
— Откройте, пожалуйста, — мужской голос был сухой, как бумага. — Судебная повестка для Кирилла Андреевича. И опись имущества для ознакомления.
Марина посмотрела на ключ в своей ладони. На дверь. На стол, где лежали бумаги. На сына, который дышал тихо, как котенок. Она нажала кнопку. Замок щелкнул.
Конец 1 части. Продолжение читайте завтра в 21:00 по этой ссылке...