Жил в селе мужик. Егор Круглов.
Не то чтоб злой, нет. Просто катился по жизни, как горошина по гладкому столу — ни зацепиться, ни ухватить. Круглый был. Скользкий. Работу обходил стороной, доброе слово — тоже. А после каждой мелкой, но удачной пакости хмыкал себе в усы, и глаза его маслились самодовольно.
Раз встретил на тропке отца Афанасия, дьячка местного, душу-промокашку. Тот книги из города нёс, сопел, пыхтел.
— Пособи, Егор, Христа ради.
— Отчего не пособить, — ухмыльнулся Круглов.
Взял стопку, понёс. И так по дороге голову дьячку заморочил рассказами про знамения небесные, про антихриста и про то, как житие его, Егорово, горько, что и не вздохнуть-то. Дьячок уши развесил, слезу смахнул. А когда опомнился у церковной ограды, Егора уж и след простыл. Глядь на пояс — а мешочка с просфорами и горшочка с липовым мёдом тоже как не бывало.
Потом подвернулся ему Степан-лесник, хмурый, будто вековая сосна. Тот его в лесу застал.
— Должок, Егор. За дрова.
Круглов тут же — в ноги, а в глазах слёзы. Про деток хворых завёл (отродясь их не было), про корову павшую (и коровы не было). Степан крякнул, скривился, но рукой махнул.
— Иди. Чтоб глаза мои тебя не видели.
Егор и пошёл. А в кармане пузырёк с барсучьим салом, у лесника тихонько утянутый, ладонь грел.
И катился так Егор дальше, обрастая чужим добром, как снежный ком. А на краю села жила вдова. Авдотья Журавлёва. Баба тихая, строгая. Хозяйство справное, руки золотые. Егор на неё глаз и положил. Не как на женщину — как на самый жирный кусок.
Позвал её к себе. На стол поставил тарелку пустую, как блин плоскую, а на ней ложку каши-размазни. Гляди, мол, Авдотья, как худо живу. Та глянула. Не на кашу — в глаза ему. Увидела всё, но смолчала. Только кивнула и ушла. А наутро к себе позвала.
— Заходи, Егорушка. На кашу.
Он и пришёл вальяжно, победителем. Ждал пирогов да жалости бабьей. А у Авдотьи в избе чисто, тихо. И на печи чугунок с кипятком.
— Садись, — говорит Авдотья. А сама в воду чистый, выскобленный топорик опускает. — Кашу варить будем. Из топора. Ты ж мужик бывалый, хитрый. Слыхал про такую?
Егор хмыкнул. Ему и лестно, и любопытно, что там баба затеяла.
— Хороша вода, — говорит Авдотья, помешивая топор. — Да соли бы… У тебя в кармане не затерялось? Мужик ты запасливый.
Егор скрипнул зубами, но достал.
— Теперь бы крупы… Ты ж от дьячка не с пустыми руками шёл. Помоги делу-то.
Достал Егор и крупу. Из своего же тайника.
— А теперь бы для духа… сальца… Ты ж лесника умаслил, он тебе точно дал для деток твоих хворых.
Скрипел Егор, краснел, потел, но выкладывал всё на стол.
Сварилась каша. Густая, пахучая, наваристая. Авдотья налила две миски. Села напротив, ложку взяла.
— Кушай, Егорушка, — и глянула на него спокойно, в самую душу. — Из своего-то добра… оно и слаще.
Ложка в руке Егора застыла. Он поднял глаза на Авдотью. А та ест. Медленно, со вкусом. И смотрит на него. Не зло, не насмешливо. А так, как на пустое место.
Как кипятком его ошпарило изнутри, аж дышать стало нечем. Ложка со звоном упала в миску. Лицо его налилось багровым. Отшвырнул стул, тот с грохотом ударился о стену.
— Да чтоб ты!..
Не договорил. Вылетел из избы, как ошпаренный, — только дверь и хлопнула. Не в деревню побежал, где люди. А прямиком в лес. В чащу, в бурелом, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих тихих, всевидящих глаз.
Больше в деревне его и не видели.
Сказывали, то ли совесть его в лесу заела, то ли волки. А может, и то, и другое — всё одно.
Автор: Нейролисичка
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ