Я читаю Можаева «За чертой» (2022), и у меня странная аналогия из жизни. Одна красавица у нас на работе, почему-то раздражилась, когда я грубовато – жаль, забыл, как именно – пошутил о шикарном размере её задницы: «Посмотри лучше у себя дома», - сказала она, притворившись обиженной. И да, там, дома, было на что посмотреть. И жена тогда уже работала со мной в одном НИИ, так что та знала. Так это был, пожалуй, первый комплимент этой красавице за лет 9 нашего знакомства в этом НИИ и через три года после моей женитьбы. Я раньше не смел с нею шутить. Слишком уж она была яркая, а я наоборот. Но она позитивно, в итоге, оценила мою шутку, и стала меня задирать. Что меня очень насторожило (ибо мои заигрывания были особые: было с самого начала ясно, что это не более чем пустой флирт; и никто из женщин не вёлся; и жена не ревновала).
С Можаевым, как с той красавицей. Он как бы знает, что я люблю Россию, как та красавица знала, что она всем нравится. Ну как люблю? Это инактуальное чувство. Не требующее каких-то действий. А Можаев пишет о русской деревне в Луганщине так, что во мне аж ощущается какое-то актуальное, что ли, чувство. Соблазняет. – Зачем?
Каждый персонаж сделан так, чтоб в него влюбляться при каждом его появлении.
«Вот Кудин, перевязанный цветным полотенцем, прошёлся между столами и, призывая всех к тишине, подняв высоко руки, хлопнул ладонями. Я вижу, как, затаив дыхание, Светлана смотрин на него любовно-восторженным взглядом.
– Сыр-каравай принимай, молодых наделяй рублём-полтинником, серебряным гривенником, – начинает он свою речь. – Ну а кто, может, и поросёнка припрёт – не откажемся».
А вещь о гражданской войне на Донбассе. Но я ещё до её начала не дочитал.
Я опасаюсь, что такую прелесть на русский мир Можаев взвинтил для контраста с будущим миром бандеровским. И первое подозрение такое, что первый – понимаю – будущий бандеровец, Блажеёнок, начальник контрольно-пропускного пункта на границе – дурак.
О, вот хабарничество украинское, очень хорошо мне знакомое – сам был участником банды в виде филиала АН Украины. – Подозрения подтверждаются. Становится скучно иначе, чем когда патоку про русский мир читал.
А вот уличённый Блажеёнок вслух от ненависти мечтает о геноциде, круто говоря. Ибо чувствуется прикрытие с самого верха. Хабар, выходит, норма, а кто против него – москаляка. (Просто, выходит, в общей стране ненависть нельзя было проявлять, а в самостийной – можно. Как же рассусоливают теперь про мир с каким-то остатком Украины? Ведь ненависть молчит только в общей стране… Не для того ли Можаеву и нужен контраст?)
Чтоб не было скучно, Можаев непрерывно устраивает комедии… Но меня этим не возьмёшь – я настороже: мне хотят что-то впарить. Боюсь, что русский национализм дурного толка: русские лучше всех, украинцев не существует, это те же русские с местными особенностями, западенцы – чужие и средоточие плохого и потому-де достойны ненависти.
А на самом деле ненависть эта в обоих народах иррациональна, как в любом крайнем национализме.
Я извинюсь, если моя угадка не подтвердится.
А дальше… Чем веселее шутки над Блажеёнком, тем мне становится страшнее читать. Ведь ненависть на ненависть – это ж…
Не знаю, почему я это так ясно вижу… Это ж не снималось на видео… Или снималось? Для устрашения. Уже когда Донбасс восстал и началась там гражданская война. – К какому-то командиру привели парня, написавшего в соцсети, чтоб резали сепаров. Командир посадил парня перед собой за стол, вытащил кинжал из ножен, изо всей силы воткнул его в стол и предлагает: «Давай! Вытащишь – режь меня!» И смотрит с такой ненавистью… Что парень мог обкакаться. – Жуть.
Посмотрим, хватит ли Можаеву духа показывать наших с плохой стороны. – Телепаю, что не покажет.
И вот начался ужас. Просто убивают за георгиевскую ленточку, надетую когда-то. Всё Блажеёнок доносит. А гармониста – не понято – то ли он неудачно прыгнул в пограничный Деркул, то ли айдаровцы – распорот у него живот и кишки выплыли.
Эпически так…
О. Ту Гражданскую войну впустил Можаев. Большевики – это было плохо. Ну, если книга – за крайний национализм, то сходится.
О. Гос-споди… Я уж не помню, когда я так ржал от чтения… (Как Герой, дядя повествователя, атамана, сватался.) – Молодец, Можаев. Сплошь кишки выпущенные – это б было тяжко. Мастер.
Я, чего доброго, и слезу пущу, когда – чую я – бандеровцы его убьют (Герой решил откликнуться на дочкины призывы жить с ним и, вот, к ней отправляется, а это Украина).
«Молодые здоровые пьяные полудурки четверть часа молотили Героя ногами так, что, когда привезли в больницу, Людка Зынченко с трудом опознала его, но помочь уж ничем не могла».
Плохо. Я предугадываю. То есть всё у Можаева – осуществление замысла сознания, а не из глубины души. – Это. Очень. Скучно. (Я и раньше, если признаться совсем честно, уставал – слишком сладко было.)
И всё эпично так. Чтоб кровь у нас от ненависти закипела.
Внушатель чёртов… – Сколько там до конца книги? – Ещё столько же. – Тяж-жело…
Ещё до чтения дальше: жертв русских уже несколько десятков (два человека – с хорошо известными читателю особенностями). Как все убиты, от читателя подробности скрыты, убийцы – тоже.
Я это к тому, что специфически украинские переживания (например, какие я лично слышал в 1993-м в Одесском университете от студента-западенца о том, что украинский язык, увы, неконкурентоспособен в соседстве с русским и, наверно, исчезнет через лет 100-200), - таких переживаний Можаев, предсказываю, не коснётся.
Та-ак. Повествование перестало быть рассказом от имени одного из персонажей, атамана Сани, и превратилось в обобщающую газетную статью о последовательности огромных событий. – Чтение превратилось в нудоту, объясняющую, как именно пошло по плохому. С кивком на евреев, практически руководивших Харьковом и Днепропетровском: Добкина и Коломойского. – Ну как же у крайнего националиста, каким я заподозрил Можаева, обойтись без проклятых евреев…
«…на Луганщину двинулись эшелоны с войсками».
Зато повествование вернулось к личностному тону.
«…Камброд и Вергунка, не дожидаясь, чем окончится киевская заварушка, объявили о своём суверенитете и предусмотрительно на главных дорогах поставили баррикады».
Раз начинается с комедии – будет беда. Эти два типа на блокпосту известны тем, что вдвоём с завода утащили рельсу и, уличённым, пришлось её возвращать. Не то, что украинский хабар…
Да, помню ТВ: сперва и разбойники туда потянусь половить рыбку в мутной водице.
Но я, наконец, плачу, плюя на газетный стиль:
«– Казаки-и!.. – падая, успел прокричать Ерохин.
Этого было достаточно. Разборки назревали давно. В один миг толпы народа, словно ожидавшие этот призыв, смели милицейские оцепления, погнали украинских «луганчан» через сквер, развеяли по дворам. Над памятником Шевченко взвился российский триколор.
– Луганск, вставай! Луганск, вставай! – скандировал народ и всё ближе подступал к областной администрации. Всюду российские: георгиевские, андреевские… флаги. Кто-то развернул огромный плакат: «За референдум». Перед входом в администрацию в два ряда стояло милицейское оцепление. Не выдержав людского напора, милиция, не скрывая улыбок, начала уходить.
– Милиция с народом! Милиция с народом! – восторженно скандируют вокруг».
Однако это на меня нашло. Давит то, что фабула – известна. Сюжета из человеческих судеб, как в «Войне и мире», нет. Ну что мне, что Сане сердце от восторга прихватило, когда это лишь второе-третье место в книге, где именно он, пусть здесь и пассивно, – действующее лицо.
Читать скучно.
«Ожесточение нарастало с каждым днём».
Вот! Наконец, точное, бестенденциозное описание трагедии.
Но точность – удел не произведения искусства. – Горько это писать в данном случае, но ничего не поделаешь.
О господи! Зачем я взялся читать и писать одновременно?.. Такие кошмары… Молох войны. – Больше этой одновременности не будет. Вообще, дай мне бог силы читать дальше. Пришлось дополнительное снотворное принимать…
Хотя… Повествование-то ведётся от имени Сани, атамана, живущего на российской стороне. Он мало что из ужасов должен видеть. Немотивировано он оказывается в Станице Луганской, которую бомбили. Я – грешен – проверил по интернету. Да. Было. Но Саня видит результат, - и это ужасно, - а не саму бомбардировку. То есть действует прежний принцип: украинская сторона в зверствах непосредственно не описывается. Название «За чертой», наверно, предполагает Украину у российско-украинской границы, а не у бандеровцев за линией боевого соприкосновения. То есть сплошь страдательная сторона. Как, например, песня «Варяг». Ну да, повторю, всё нацелено на заражение. Когда я в молодости для себя иногда затягивал «Варяг», у меня от горловых спазм рыдания петь не получалось. Этого никто никогда не видел, но это так. Однако тогда ещё не наступила эра постправды. А теперь она наступила, и я Можаева в качестве внушателя побаиваюсь: не обманул бы.
Вообще, страшно читать. Он же не зря теперь кого-то выводит крупным планом, а чтоб убить. Так было с гармонистом, с Последним Героем… Я-то уже сроднился, - с той же Натахой, скажем. Вот она опять взята крупным планом. Идёт через границу с атаманом к Кудину. Её там убьют, конечно. – Тысячу раз плохо (если опять угадаю), но заражает…
Слава богу, я не угадал: показывает Можаев бандеровцев. С такой же любовью и шуточками описывает, как и наших. – Выследили Саню в доме его двоюродной бабки и надеются убить. Весело так.
Не заметили его, стоящего за дверью. Самокритично Саня описывает своё состояние. Молодец, Можаев. Я себя в похожем положении идеализировал.
А вот и фантасмагория. Передаю своё понимание. Сын Сани, Вася, поехал воевать на саниной легковушке. Как миновал таможню – молчок. А дальше дорога перегорожена бетонной балкой. Пришлось, как и другим, машину бросить и дальше идти пешком. И вот его ранило. Сделали операцию и позвонили Сане, чтоб он сына забирал – подвезут к таможне. Таможня запугана: не знают, кто побеждает. Саня предлагает им не стрелять. Находит среди хаоса свою машину. В ней хватает бензина доехать домой. И в них на таможне так и не стреляют. – Так фантасмагория, по-моему, что бензина в машине оставалось достаточно, чтоб вернуться домой.
М-да. Зачитался экшеном… А в конце там был Лёха как-то мимоходом. И я не сообразил, что такая колоритность, чтоб его убить.
«Погиб Лёха через два дня под Металлистом. Его тело отбили лишь через сутки. Едва опознали. У него были выколоты глаза и отрезаны уши, и только окровавленные губы на обезображенном лице, казалось, всё ещё кривились в усмешке».
Я как-то отупел от прочтённого. У меня память отбило. Дело в том, что я когда-то разбирался, зачем нацистам пытки. Написал заметку. Но. Человек я старый. Забываю. Я никак не мог вспомнить, что за логику я для мучителей вывел. Полдня убил, что эту заметку найти. Хотелось прочесть, ну что за логика?!. Нашёл (см. тут).
Странно, что Натаху ещё не убил автор. Правда, её Кудина ранило так тяжело, что того пошевелить нельзя было после операции. А подходили укры…
Вот. Нового персонажа вводит Можаев. Ивана Ильича. Влюбит в него, как у него заведено. И убьёт. (Пока, не считая Кудина, таких три.)
Нет. Можаев не прав. – Если Иван Ильич во флоте был в огромной какой-то должности, то не иначе как он учился. И как бы он ни переродился, чуть не единственный выжив после аварии на подводной лодке, как бы ни уверовал в Бога, не мог он начать говорить, как не ходивший в школу человек: «понаклали», «иде я есть».
И. Не убили Ивана Ильича нелюди, когда он попал им в руки. Избивали неделями и собачьим дерьмом закидывали, но не убили.
А вот какое-то не полное доверие разведчиков России к ЛНР-овцам… Я не знаю, о чём речь, а повествователь молчит.
А вот эволюция:
«Я, как только всё начиналось, звонил куме в Беловодск: «Хорони крестника, а то загребут…» А она: «Тебе хорошо советовать – ты в Луганске схоронился, а мого Вовку за дезертирство посадят… Пусть уж лучше отслужит как-нибудь… Нам пообещали, что на войну не пошлют…» Вот и пахнет… Сколько там таких вовок лежит?.. Недавно опять позвонил куме, узнать, как там и что… А она: «Это ты, гад, Вовку убил!..» – и бросила трубку».
Ну что? Читаю. Лихие дела… Не уважать – грех. Но это проклятый экшн.
Да что там… Уже и мистику вставил:
«После укола «айдаровец» [взятый в плен один из трёх, составлявших украинскую ДРГ] перестал метаться, хотя дышал по-прежнему тяжело и прерывисто.
– Ну, легче? – спросил Кубане́ц. – Кто и откуда?
– Я… – задыхаясь, прошептал тот.
– Это Сашко, – говорю я. – Сашко?
– Сашко… – глядя на меня с изумлением, шепчет он.
– А там [где ДРГ сидела в засаде]остались Васыль и Мыкола. Так?
– Так…
– Все из Винницы, – взглянув на Кубанца́, говорю я. – У Мыколы там невеста осталась, Оксана – красивая девка, будет теперь плакать и клясть «лютых сепаратов» за то, что разлучили их… Так, Сашко?
Сашко смотрит на меня обезумевшими глазами.
– Прости, Господи… – неожиданно шепчет он.
– Я не «Господи». Господь там, – поднимаю к небу глаза. – Помнишь божьего человека [Ивана Ильича]?
Он ведь предупреждал вас…».
Почему это создаёт впечатление мистики? – Потому что повествователь в романе плавает от атамана Сани до всезнающего автора. И происходящее немного расплывается.
Сашко, Васыль и Мыкола, искали по следу Саню в доме его бабы Фени (и тот в нём таки был), и они таки окликали по именам друг друга и вспоминали Оксану, только невесту Васыля, а не Мыколы, но это было не в связи с Иваном Ильичом. У Сани всё в голове, да, могло слиться. И тогда не мистика, но впечатление у читателя получается именно мистики: ну как человек может так запоминать чужие разговоры, будучи на волосок от смерти.
Можаев похож на людей, умеющих говорить стихами. Я натыкался на таких в интернете. Можаев умеет живописать словом. И его иногда несёт.
Так. «Сожгли Кудина». Воры во власти разоблачителей стреляют…
Разнообразит Можаев смерти.
Натаха, наверно, под снаряд попала…
Для того Можаев их так ярко описывал. Но ожидаемой ненависти я что-то не испытываю. Тупость какая-то. Минские договорённости. – Ну что? Бросила Россия Донбасс. Теперь Путин говорит, что тогда не были готовы. – Кто рассудит. Мрак Можаева однозначен: он обижен.
А следующие строки по-своему объясняют пассивность России. В ЛНР же первобытный коммунизм. А в России – капитализм. Даже своего Колывана во главе ЛНР поставила, чтоб и тут было государство воров и бандитов.
Героини-библиотекарши… Саня, оказывается, писатель.
А вот я и расплакался… Натаху жалко. Вспомнена матерью и Саней. Даже где убита, не известно. У Сани просит мать, чтоб нашёл. «Ты если пообещаешь – сдержишь…».
Нет. Я что-то непрерывно слёзы лью. Христос-то – воскрес, Пасха, а вспомниают – Кудина.
Как родные мне все стали… – Вот мастер! – Не люблю внушателей…
И – продолжаю лить слёзы. Уже не понимаю, почему. Наверно, к концу этот мастер слова подводит.
«…и вновь поднимаю взгляд к небу. Как и прежде, кружа над Логачёвой левадой, верещат кобчики. Где-то там, в недоступной вышине, между светом и тьмою, парит и моя израненная душа, с грустью перелистывает страницы моей грешной жизни.
Скоро ледяной ветер подхватит и унесёт их в бездну за край земли, и никому они уже не будут интересны».
Дочитал я. Какой-то Иван Власович появился в конце, умирал, умирал и умер… Атаман (в этой главе о нём в третьем лице) чуть не погиб и выкрутился…
Бесконечная волынка какая-то. И вот, что я думаю. – Это книга обиды на Россию, что на 8 лет бросила Донбасс.
В конце – глава идиллия: как хорошо жили по обоим берегам Деркула русские и укрорусские. Дал себе Можаев волю улететь мечтою.
.
Ну что? Если по большому счёту – зря убил время на чтение. Я ж для чего богом создан? Объяснять читателям, каким подсознательным идеалом вдохновлялся писатель. А у Можаева такое не водится. У него – только осознаваемые. Россия-краса, например, нет страны лучше. – Так это ж совершенно нечего разгадывать – с каждой строки кричит.
Вот когда-нибудь… Люди послушают меня и станут маркировать книги: 1) неприкладное искусство, 2) прикладное искусство. Я и не возьмусь за прикладное. Жаль только, что меня тогда уже не будет.
30 сентября 2025 г.
