Андрей вышел на опушку леса, неся на руках маленькую, хрупкую девушку, как пушинку. Он вздохнул, поставил ее на ноги, и отошел на пару шагов рассматривая ее при свете.
Маруся стояла, будто приросла к земле, не веря своим глазам. Андрей Коршунов — сам главврач, гроза персонала, человек из другого мира — вдруг возник перед ней на опушке леса, с поводком в руке и пульсомером на запястье. Он выглядел не как бездушный администратор из клиники, а как обычный мужчина — немного уставший, небритый, в спортивной куртке и с настоящей тревогой в глазах.
— Итак, Мария, что же вы делали одна в лесу в такую погоду? — строго спросил он, будто они стоят на планерке в клинике.
— Я... — Маруся запнулась и поморщилась от боли в ноге, — грибы искала...
— Вы что тут, в одиночку грибы искали? — поднял бровь Андрей, сдерживая лохматую овчарку, которая прыгала вокруг Маруси, обнюхивая ее с любопытством.
— Я… бабушка послала, — пробормотала она, пытаясь не заплакать от облегчения и боли в ноге, — и я вроде как… немного… заблудилась.
Коршунов вздохнул, взглянул на небо, с которого уже накрапывал мелкий дождь, и кинул взгляд на ее обувь.
— Ну конечно. Балетки в лес — блестящее решение, — проворчал он, но уже приседая рядом, аккуратно взял ее ногу, осмотрел — быстро, профессионально, с легким раздражением, но без грубости, — подвернула, но без перелома. Будет болеть. Идти точно не сможете.
— Простите, — Марусе вдруг стало стыдно за весь этот день — за грибы, за бабушку, за то, что она вообще есть, — я не хотела…
— Да никто не хочет, — отрезал он, но уже мягче, — поехали. Моя дача рядом, посидите, передохнете, компресс поставлю. И собаку заодно накормлю, пока мы не упали в обморок оба.
Он протянул руку — и в этом простом жесте было столько уверенности, заботы и, странным образом, тепла, что Марусе вдруг захотелось довериться. Она позволила себе чуть-чуть опереться на него, и шаг за шагом они направились по тропинке по направлению к дачным участкам.
Коршунов шел медленно, подстраиваясь под ее хромающую походку. Пес, которому он негромко кидал команды, слушался безупречно. Через пару минут показался дом — деревянный, с верандой, окнами с занавесками и слабым светом изнутри. Не роскошный, но очень уютный.
— Проходите, — Андрей придержал дверь, — только сразу предупреждаю: убираться я не умею, готовить не люблю, а чай будет из пакетиков. Но ногу я вам точно спасу.
И вдруг он улыбнулся — не той сдержанной, сухой полуулыбкой, которую Маруся видела в клинике, а по-настоящему. Как будто был рад, что она здесь. И это ощущение неожиданной безопасности вдруг зацепило ее где-то глубоко внутри, растопило лед тревоги.
Впереди был вечер — с пледом, чаем, камином и разговором, который изменит все.
Комнатка, куда завел ее Андрей, оказалась уютной до неожиданности. Невысокий потолок, деревянные стены, плетеное кресло с потертым пледом, и камин, в котором потрескивали дрова, будто специально для кинематографичного эффекта. На журнальном столике уже стоял чайник и пара кружек с забавными котами. Один кот был грустный, другой — спящий. Маруся невольно усмехнулась.
— Это бабушка выбирала, — заметил Андрей, заметив ее взгляд, — она считала, что даже самым серьезным врачам нужно напоминание, что у них тоже есть душа.
Он принес ей теплый компресс, подложил подушку под ногу, налил чаю. Движения были четкие, не сюсюкающие, но внимательные. Маруся чувствовала себя странно — будто не санитаркой, а гостьей. Не подчиненной, а кем-то… значимым.
— А вы тут часто бываете? — спросила она, чтобы разбавить тишину.
Андрей кивнул, подбросив полено в камин.
— Почти каждые выходные. Отдыхаю от системы. Здесь нет криков, жалоб, интриг, бухгалтерии. Только я, собака и иногда хорошая музыка, если антенна ловит, — он сел напротив, оперся на спинку, — знаешь, это смешно. Я всегда думал, что стану архитектором. Мечтал о старых домах, реставрациях, чертежах, кофе на подоконнике.
Маруся моргнула. Архитектор?
— Но вы же… — начала она.
— Главврач, да. Потому что мать с отцом считали, что мечты — это слабость. Отец сам хирург. И для него «архитектор» звучало как «фокусник» или «пожарный на пенсии», — Андрей усмехнулся, но глаза у него вдруг стали темнее, — а потом отец умер, мать заболела, и выбора особо не осталось. Я стал врачом. Хорошим. Даже, наверное, очень. Но мечта, она не ушла. Она просто сидит где-то в углу, молча смотрит и напоминает, что я предал ее.
Маруся слушала, затаив дыхание. Слова будто отпирали в ней что-то. Он говорил то, о чем она боялась даже думать. О чем ей не разрешали думать.
— Я тоже хотела… — выдохнула она, — стать дизайнером. Рисовала в школе, шила из тряпок платья куклам. А потом мама умерла, и бабушка сказала: хватит фантазий. Сначала — хлеб. А хлеб — это больница. Постельки, швабра, санитарка, потом учеба на медицинском, чтобы стать медсестрой, ведь у нас в семье все были связаны с медициной.
Андрей кивнул. И вдруг сказал:
— Знаешь, если мечта не умирает — она все равно пробьется. Пусть через швабру, пусть через дежурства, но пробьется. Главное, не закопать ее самому. Пока ты жива, она тоже жива.
Они замолчали. В комнате потрескивал огонь. Собака вздохнула у ног. Чай остывал, но никто не торопился встать. Маруся впервые за долгое время почувствовала, что кто-то не просто слушает, а понимает. Без снисходительности, без жалости. Просто… по-человечески. И в этой простой тишине внутри нее вдруг дрогнуло что-то забытое — маленькая искра надежды.
Позже, когда чай в кружках остыл, собака переместилась поближе к камину, а Андрей молча подбросил еще одно полено, Маруся сидела в кресле, закутавшись в плед, и вдруг почувствовала себя так, будто вышла из своей обычной жизни. Здесь, в этом доме, все казалось каким-то ненастоящим — слишком теплым, слишком добрым, слишком правильным. И в то же время — болезненно настоящим.
Она смотрела на Андрея — на его уставшее лицо, на легкую седину у висков, на руки, в которых еще недавно лежала ее нога. И не могла понять, что именно ее так тронуло. Его спокойствие? Его честность? То, что он говорил вещи, о которых она даже себе боялась признаваться?
— Это глупо, наверное, — сказала она тихо, почти шепотом, — но когда вы рассказали про мечту… я вдруг подумала, что я не одна. Что кто-то, у кого получилось, кто уважаемый, кто носит халат с золотыми пуговицами — он тоже когда-то мечтал о другом. И его тоже заставили.
Андрей усмехнулся, но по-доброму.
— Не глупо. Мы все, Мария, думаем, что только с нами несправедливо. А на самом деле просто мало кто говорит вслух. Привыкаем молчать, терпеть. Делать вид, что довольны. А потом встречаем кого-то — и как будто щелкает. Ты вдруг понимаешь: тебя не только слышат, тебя видят.
Маруся почувствовала, как у нее пересохло в горле. Она отвела взгляд. Такого с ней еще не было — чтобы с ней говорили не как с девочкой-санитаркой из глубинки, а как с взрослой, равной, настоящей.
— А вас кто видит? — спросила она вдруг. Вопрос вырвался сам, прежде чем она успела подумать.
Андрей замолчал. Взгляд его стал тяжелым, не враждебным, но глубоким.
— Хороший вопрос, — сказал он наконец, — думаю, пока — никто. Может, собака. Может, ты.
Он произнес это так просто, без намеков, без игры, что Маруся вдруг почувствовала, как ей стало неловко. И одновременно тепло. Тревожно, но светло. В ней шевельнулось что-то давно забытое. Ее никто не обнял, не прижал к себе, не произнес ни одного комплимента. Но Марусе вдруг показалось, что в этом доме, где трещал камин, пахло дымком и собачьей шерстью, она впервые за долгое время чувствует себя… в безопасности. Не одна.
Дорога обратно казалась короче. Может, потому что теперь Маруся знала, с кем едет. Не просто с главным врачом клиники, перед которым даже старшая медсестра приседает. А с человеком, который кормит собаку с руки, сам чинит забор и помнит, каково это — не быть понятым.
Андрей вызвался ее подвезти до города на своей машине, отказавшись отпускать девушку с больной ногой бегать по электричкам. Они ехали молча, но не в той неловкой тишине, когда ищешь, что бы сказать, а в тишине уютной, как будто все уже было сказано у камина.
Маруся сидела на пассажирском сиденье, глядя в окно. За стеклом мелькали поля, старые заправки, вывески — все, что она видела сто раз, но впервые с ощущением, что вот прямо сейчас ее жизнь меняется, расслаивается, как будто есть развилка, и она едет уже не в прежнюю сторону.
— Тут тормозните, пожалуйста, — тихо сказала она, показывая на поворот к дому.
Андрей кивнул, не возражая. Машина плавно остановилась.
— Спасибо вам, — добавила она, неловко отстегивая ремень, — за все. И чай, и собаку, и...
— За то, что не оставил лежать в лесу? — усмехнулся он.
Маруся покраснела.
— Ну да. За это особенно.
Она уже собралась выйти, но он вдруг заговорил:
— Слушай, а ты на корпоратив собираешься?
Маруся замерла. Повернулась к нему.
— Какой корпоратив?
— В пятницу. В честь двадцатилетия клиники. В ресторане. Все будут.
— А я санитарка. Я думала, туда... ну... таких не зовут.
Он хмыкнул.
— Я зову. И ты вполне себе «такая». Не хуже других. Это мероприятие для всех сотрудников без исключения, так что санитарки тоже приглашены.
Она почувствовала, как внутри все зазвенело от неожиданности. Он сказал это так, как будто видел ее. Не халат и не фамилию, а именно ее. Девушку, у которой когда-то были мечты и блокнотик с эскизами.
— Спасибо, — прошептала она, — я... подумаю.
— Подумай, — сказал он, улыбнувшись, — но я буду ждать.
Она вышла, прикрыла за собой дверь машины. И стояла на обочине, пока его фары не исчезли за поворотом.
И только тогда позволила себе улыбнуться.
Дом встретил ее тишиной и запахом вареной гречки. Бабушка спала в комнате за занавеской, тихо покашливая во сне, а на кухне на плите подогревалась какая-то неаппетитная бурда — то ли суп из вчера, то ли эксперимент из позавчера.
Маруся, разувшись, медленно прошла в свою комнату. Села на кровать. И вдруг почувствовала — дрожь в пальцах, в коленях, в самом сердце. Как будто только сейчас осознала: все, что произошло, было на самом деле.
Она была у него дома. Он заварил ей чай, рассказывал о себе. И… пригласил ее. Ее! На корпоратив, где такие, как она, вечно прислуживают, а не танцуют. Но вместе с этим воспоминанием всплыла другая сцена — вчерашняя, у столовой.
— Ты посмотри на себя, — презрительно шипела Люба, при всех, — сопливая мечтательница. Вся в бабку. Сиди и не рыпайся, кому ты там нужна, мышь серая.
Маруся сжала кулаки. Эти слова прилипли к ней, как репей. Как будто с каждым разом Люба точнее попадала в те раны, что еще с детства были под кожей. Не рыпаться... А Андрей сказал, что будет ждать ее...
И вот теперь две правды тянули ее в разные стороны: одна, привычная, как пижама с катышками, — про то, что она никто. А вторая — новая, пугающая, но манящая — в которой она может быть кем-то.
Она встала, включила настольную лампу, достала блокнот, тот самый, спрятанный за книгами. Полистала — там были эскизы. Юбки, платья, туфли. Мечты из параллельной жизни. Когда-то она рисовала их по ночам, надеясь, что кто-то увидит.
Положила его перед собой. Смотрела на него долго, как на зеркало, в котором не узнает отражение.
— Может, ты все-таки посмотришься в это зеркало, Маруся? — прошептала она самой себе, — хоть раз?
На следующий день девушка вышла на балкон, вцепившись в чашку с облепиховым чаем. Ветер трепал ее волосы, воздух пах осенью и чем-то новым, непонятным, как будто в мире что-то перестраивалось без ее ведома.
С балкона этажом выше донесся голос:
— А ты чего хмуришься, будто на фотосессию опоздала?
Это была Екатерина. Все такая же бойкая, в халате с леопардовыми вставками и бигуди, которые она почему-то носила как корону.
— Привет, — улыбнулась Маруся, — да так… думаю.
— Думать — вредно. Я как начала думать — сразу за армейца замуж вышла. А могла бы за стоматолога. Представляешь?
Мария засмеялась. Ее смех был немного удивленным — она и не помнила, когда в последний раз смеялась вот так, легко.
— Ну, выкладывай, чего случилось? — Екатерина наклонилась через перила, — только не говори, что влюбилась. У тебя же лицо вот такое — как будто по тебе поезд проехал, а ты счастлива.
Маруся тихо рассказала про лес, про собаку, про камин и про то, как Андрей сказал, что будет ждать. Екатерина слушала молча, только брови у нее поднимались все выше, а в глазах плясали искры.
— Так-так… Главврач, говоришь? Пригласил? Да ты у нас золото, а не санитарка!
— Да бросьте… У меня даже наряда нет на этот корпоратив идти... А купить новое платье ни денег ни времени идти выбирать нету. Как я пойду в том,что у меня есть на праздник? Чтобы Люба меня засмеяла там при всех? Она итак надо мной глумится вечно и унижает...
— Вот и не брошу! — Екатерина хлопнула ладонью по перилам, — знаешь что… Погоди-ка.
Она скрылась в квартире, и через пару минут вернулась с охапкой свертков. Размотала один — из него высыпались выкройки, пуговицы, старые ленточки, лоскуты ткани с блеском и запахом нафталина.
— Это все со времен, когда я думала, что стану великим модельером. Не пригодилось — но вот, может, тебе пригодится?
Маруся смотрела на нее широко распахнутыми глазами. Екатерина стряхнула пыль с одной из выкроек, приложила к себе.
— Вот, видишь? Тут вырез — почти как у Мерилин. А тут — талия. Сделаем тебе платье — ахнут все, включая твою жабу-старшую медсестру.
— Вы правда думаете, что у меня получится?
— А ты правда думаешь, что у тебя нет выбора?
Екатерина подмигнула, и в эту секунду Маруся почувствовала: возможно, все только начинается.
Пошло все немного сумбурно. Сначала Екатерина принесла старую, еще советскую машинку, которая при каждом стежке кашляла, как заядлый курильщик. Потом началась охота за тканью — Маруся перерыла антресоли, нашла обрезки шифона, какой-то отблескивающий сатин и даже старую ночнушку, из которой вышла неплохая подкладка.
— Это не платье, а революция, — заявила Екатерина, отрезая ткань с такой решимостью, будто разрезала прошлое Маруси, — и ты сама — революция. Только пока тихая.
Маруся все еще сомневалась. Она крутилась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон — сутулая, вечно уставшая, с мешками под глазами… Где в ней можно найти хоть каплю красоты?
— Спинку выпрями. Плечи назад. Не гнись, как будто тебе извиняться за свое существование надо, — строго сказала Екатерина, втыкая булавку в подол, — ты женщина. Все. Этого уже достаточно.
Маруся улыбнулась. Сначала неуверенно, потом шире. В ней что-то будто щелкнуло — как если бы дверца, давно запертая, вдруг открылась, и изнутри хлынул свет.
Вечером, когда платье было почти готово, Екатерина накрасила ей глаза — четко, со вкусом. Волосы собрали в небрежный пучок. Вышло не вычурно, а стильно. На кухне пахло кофе, где-то фоном играло радио, и в этой простой, почти бытовой сцене было что-то волшебное.
— Смотри, какая ты, — сказала Екатерина, разворачивая ее к зеркалу.
Маруся застыла. Ее отражение не казалось ей чужим — наоборот, словно давно потерянной частью себя. Она увидела не санитарку в дешевой форме, не девочку, которая боится бабушки, и не ту, кого дразнят на работе. Она увидела женщину с прямой спиной, блеском в глазах и легкой полуулыбкой на губах.
— Спасибо, — прошептала она.
— Благодари себя. Ты сама это сделала. Я только нитки подавала.
На следующее утро Маруся проснулась раньше будильника. На душе было странно легко. Она не пыталась себя подбодрить, не ругала за слабости. Она просто встала, вдохнула запах утреннего кофе и впервые за долгое время почувствовала — жить хочется.
Вечер начался с дождя. Такой мелкий, нудный, душный, как токсичный коллега на работе: не промокнешь насквозь, но настроение портит. Маруся стояла у входа в ресторан, вздыхая — туфли предательски натирали пятки, волосы упорно норовили выбиться из укладки. Хотелось сбежать. Ну его, этот корпоратив.
Но Екатерина утром сказала:
— Если не пойдешь, пожалеешь. Сегодня ты — не санитарка. Сегодня ты женщина, за которой оборачиваются.
Она выдохнула, расправила плечи и зашла.
Свет, музыка, запах духов, шампанское в тонких бокалах — все закружилось мгновенно. Марусю почти никто не узнал. Сначала замерли, потом зашептались. Платье — простое, но с изюминкой. Сшито не по моде, а по сердцу. Сама сделала. С Екатериной.
— Это что, Маруся?
— Наша тихушница?!
— Ну ни фига себе…
Она слышала шепот, но не пряталась. Шла медленно, как учили — пятки, носок, голова вверх. Кто-то подвыпивший махнул ей рукой. Кто-то уставился с открытым ртом. А Люба, сидевшая за центральным столом, чуть не подавилась виноградом.
— Ты это видишь? — шипела она кому-то из младшего медперсонала, — эта моль приперлась. И что она на себя нацепила?!
— А мне кажется, очень красивое платье, — сказала ей медсестричка, сразу зажмурившись, будто ждала удара, а потом,увидев разъяренный взгляд Любы, добавила, — хотя...ужас конечно. Убого и безвкусно.
Маруся не смотрела в ее сторону. Она уже поняла, как действует Люба — громко, язвительно, но боится молчания. В нем человек становится зеркалом, и Любе страшно смотреть на себя. Она заметила Андрея не сразу. Он стоял у окна, разговаривал с кем-то из организаторов. И вдруг повернулся. Обычное движение — и взгляд встретился с ее.
Они не улыбались. Не поднимали бокалов. Просто смотрели друг на друга — в этом взгляде было все. Он понял, кто перед ним. Она — тоже. Коршунов чуть приподнял бровь, потом кивнул. Маленький кивок, будто признание: я вижу, ты изменилась. И я рад.
В этот момент музыка сменилась, кто-то уже звал всех к столу, а Маруся, стоя посреди зала, вдруг почувствовала: ее жизнь поворачивает. Не резко, не драматично, но уверенно. Как поезд, который долго стоял на запасном пути, а теперь медленно тронулся вперед.
И пусть все только начинается — у нее впервые появилось ощущение, что она достойна не только работы, не только долга, но и счастья.
«Секретики» канала.
Рекомендую прочесть
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)