Она всегда была строга со мной. Порой излишне, но сейчас мне кажется, что недостаточно. Моя яркая авантюрная натура постоянно натыкалась на правила, режим и принципиальность мамы, а её гиперответственность и исключительное чувство справедливости хлестали меня по щекам, то и дело неистово ставя на место. Существовать мне всегда предлагалось в рамках правил маминого видения мира. Честность до самопожертвования, в ущерб себе, была главенствующим её жизненным кредо. Помню, что все подарки, что привозил папа из-за границы, мама раздаривала с фанатичным усердием. Словно стыдясь того, что мы имеем больше остальных, чтобы мы не зазнавались и учились доброте. А мы эгоистично обижались и ворчали, что нам мало жвачек и конфет, что она выделила. Боясь нас избаловать, выпустить из узды, мама очень пристально вглядывалась в нас. Понимая, что мы все трое очень разные, она по-разному нас любила, но с невероятным усердием, расходовала себя, растворяясь в наших проблемах.
Как можно было пойти у меня на поводу, 16-ти летней необузданной кобылицы, которая жила в своём нарисованном идеальном мире в уютном игрушечном городе Измаиле, и отпустить поступать за 1600 километров от себя? Маму осуждали друзья и родственники, что она отправила дочь «в Россию», совсем одну, что я пойду во все тяжкие. Но мама доверяла мне и своему чутью.
Петрозаводск, Карелия, середина 90-х. Телефон только у соседки по этажу, ни друзей, ни знакомых. Моя старенькая няня на другом конце города, её дочь когда-то увезла из Измаила в Карелию, других знакомых в городе на момент поступления у меня не было. Мама была в курсе всех моих дел, тревог и волнений. Она по моему молчанию могла определить, что не в порядке, по нескольким фразам вникала во все мои проблемы и помогала их решить советом, примером, добрым словом. Чтобы не тревожить звонками соседку часто, мама наказала мне ходить на телеграф. И я каждое воскресенье шла по пустынному Петрозаводску, осенью, зимой, весной. Заказывала кабинку в сонном царстве телеграфа и звонила маме.
А ещё были письма, настоящие, на жёлтой бумаге.
Часть письма мама отводила под новости, что у сестёр и папы, а часть она посвящала моим делам: что там с подругой, как в учебе, она всё помнила, и было абсолютное ощущение присутствия. Финальная часть письма посвящалась рецептам. Это были торты, пироги, манджя (соус с мясом и картошкой), гёзлеме и просто советы по хозяйству, написанные нежным маминым почерком, я так его любила, немного крючковатый, кругленький, смешной, немного детский, самый мой любимый почерк. А мама всегда его стеснялась. Не могла никогда понять почему… Ведь он - прекрасен!
Первый мамин визит ко мне в Петрозаводск пришёлся на июнь: сессия, белые карельские ночи.
Сначала мама меня выругала за грязные чашки с разводами от чая, пообещав швырнуть в стену, если ещё когда-нибудь мою посуду она найдёт в подобном состоянии. Потом она приводила мой шкаф в порядок. И уже после наведения внешнего лоска, принялась за мой внутренний мир. Я страдала по разным «супер-значительным» причинам: жирная, прыщи, осталась без подруги Ларисы, которая бросила «мед» после первой сессии, что я странная и очень отличаюсь от местных ребят. Это талант суметь по всем пунктам найти нужные слова. Мой самый лучший психолог, самый верный друг, мой ментор и критик – моя мама.
Мама очень смешно делает «шопинг».
Это безумно трудно, ибо в её голове уже заранее есть образец того, что она хочет. И мир должен либо подходить, либо не надо ничего. Принципиальная до обиды на всю жизнь, со стержнем и своими чёткими правилами. Она сама себе их подобрала, придумала, приняла.
Её воспитывали не мама и папа.
Комбайнёр и работница в поле могли родить, накормить хлебом посыпанным мерудией и подсолнечным маслом, иногда острым перчиком и солью, редко когда мясом, по праздникам. Могли запретить пойти на танцы, отмахнуться от просьбы купить новое платье, не потому, что не любили, просто денег не было, дом строили, своими руками, чамур месили, кирпичи с соломой сами делали, саман назывался.
Воспитывали Валю книги.
Читала запоем, всё подряд, всё, что попадало в руки. Некоторые этим пользовались. Рядом с их домом на улице Ленина жил председатель колхоза Афанасий Иванович. У них в доме была библиотека. Настоящая. С картотекой и множеством самых редких изданий, классика, сказки, собрания сочинений. А еще были сыновья. Федя и Фоня. И если Афанасий-младший был простым понятным парнем, который носился с Валиным братом Петькой по речке, делал саморезы и стрелял по воронам, то старший – Фёдор, ботаник, всезнайка и закрытый ларец с сюрпризами, мучил её бесконечно. Маленькой Валечке нравился Афоня, он был понятен и прост, и защищал её от нападок и издевательств серьёзного и умного Феди.
А как ей хотелось потрогать Федькину коллекцию жуков и бабочек, что базировалась на подоконнике в коридоре.
Разноцветные, радужные, переливающиеся крылышки нежно и аккуратно засушенных букашек так манили её неуклюжие пальчики. Она так хотела потрогать, ибо выглядели эти Федькины жуки живыми, а вдруг живой, несмотря на булавку? Только её пухлая ладошка медленно тянулась к бронзовой букашечке, как налетал Фёдор и начинал её отталкивать и обзывать «глупой дурочкой и неумёхой», но прибегал чумазый Фоня и спасал, защищал от нападок очкастого брата-отличника. Фоня учился похуже, был хулиганом и сорванцом и все пророчили им с Валей стать отличной парой. Ссоры Афанасия и Фёдора были зрелищными и опасными, особенно, когда они отстаивали права на дом. Забирались на самую кромку крыши и дрались, били окна. Валин папа, если оказывался рядом, благо сосед, не раз приходил на помощь маме мальчиков сельскому фармацевту Любе и разнимал этих драчунов.
И даже когда Валечка поступила в пединститут в Измаиле, все думали, что Афанасий, несмотря на то, что уехал в «медин» в Одессе, обязательно женится на соседской кудрявой девчушке. Только вот после первой же сессии, вернувшийся домой на каникулы Афоня спросил у Феди, который учился на ин.язе в одном с Валей институте: «Как там моя невеста?». На что Фёдор ответил: «Была твоя – стала моя». И через пару лет Валя и Федя поженились. А Афанасий… был женат бесчисленное количество раз и всех своих жён сравнивал с Валей, и все проигрывали.
Валя могла в одну минуту скрутить в бараний рог своих великолепных мужчин: мужа, его брата и кума своими аргументами, знанием истории и аналитическими способностями. Эти трое ни разу не смогли её переспорить или повлиять на неё в свою пользу. Сила и мудрость этой женщины всегда притягивала к ней прекрасных, умных, успешных мужчин, друзья мужа, коллеги, потом и зятья, даже бывшие, преклонялись перед её честностью, справедливостью, ответственным отношением к данному слову, искренностью и добротой. С ней можно не соглашаться, спорить, воевать, обижаться и ругаться, но потом ты всё равно признаешь, пусть только себе, что она всегда права и ты любишь её, самой чистой и искренней любовью.
Мы с сёстрами никогда не приблизимся даже близко к этому идеалу матери и жены, но как прекрасно знать, что тебя любит самый лучший человек на земле.
Мама, я тебя люблю. Обожаю. За каждую твою слезинку я благодарна. Мы с сёстрами не ссоримся, не делим ничего и готовы уступить всегда, мы - лучшие друзья, а дети – общие наши дети – и всё это твоя заслуга.
А культ «папы», который всегда отсутствовал по работе, ты создала его образ, уважение и любовь, которые священный грааль для нас троих. Спасибо за то, что научила любить.
Люблю, твоя Ленуся.