Я работала на двух работах почти пять лет, чтобы купить её, и ещё два года, чтобы сделать из бетонной коробки дом. Мой дом.
Сергей, мой муж, вошел на кухню, потирая глаза. Он всегда был таким обаятельным по утрам — немного растрепанный, сонный, но с неизменной улыбкой. Он обнял меня сзади, уткнулся носом в волосы.
— Пахнет восхитительно, Мариш. Как всегда.
Я улыбнулась. Мы были женаты два года, и эти два года казались мне почти идеальными. Он переехал ко мне сразу после свадьбы. Конечно, я была рада. Делить свою крепость с любимым человеком — разве не в этом счастье? Он никогда не оспаривал тот факт, что квартира моя. Наоборот, часто говорил, как гордится мной, моей целеустремленностью.
— Сергей, нам нужно поговорить, — начала я, ставя перед ним чашку кофе.
Он напрягся. Я это почувствовала по тому, как его плечи замерли.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, все в порядке. Просто… Твоя мама звонила вчера вечером, когда ты был в душе. Снова. Она жалуется на здоровье, говорит, что ей одиноко.
Сергей тяжело вздохнул и сел за стол. Его лицо мгновенно стало озабоченным. Он очень любил свою мать, Валентину Петровну. Жаль только, что его любовь не делала наши с ней отношения теплее. Она жила одна в маленькой квартирке на другом конце города и с самого начала нашего знакомства дала понять, что я, по её мнению, недостаточно хороша для её сына.
— Да, она говорила мне, — он помешал сахар в чашке, не глядя на меня. — Я думаю… Мариш, я думаю, может, ей стоит пожить у нас немного? Пару недель. Пока не окрепнет. Ей нужен уход, да и просто чтобы не была одна. Врач сказал, что покой и забота сейчас важнее всего.
Я замерла. Пару недель. Всего пару недель. В моей квартире. С ней. Я вспомнила её последний визит на нашу годовщину. Как она ходила по комнатам, проводя пальцем по полкам, критически осматривая мой ремонт. «Слишком современно, — сказала она тогда, — никакой души. Одно слово — новодел».
— У нас? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сергей, у нас ведь всего две комнаты, и одна из них — моя рабочая студия. Где она будет?
— Ну, на диване в гостиной, — он посмотрел на меня умоляюще. — Мариш, это же моя мама. Она не в лучшем состоянии. Это временно. Всего пара-тройка недель. Я буду тебе так благодарен. Она поправится и вернется к себе.
Его глаза. В тот момент они были такими искренними, полными сыновней любви и тревоги. Как я могла отказать? Я представила себе одинокую пожилую женщину, которой плохо, и почувствовала укол совести. Может, я эгоистка? Это же его мать. Я должна его поддержать.
— Хорошо, — выдохнула я. — Хорошо, пусть приезжает. На пару недель.
Он просиял. Подскочил, снова обнял меня, закружил по кухне.
— Спасибо, любимая! Ты лучшая! Я знал, что ты поймешь! Я завтра же за ней съезжу.
В тот момент я еще не знала, что это «спасибо» было ценой моего спокойствия. Я не знала, что, сказав «да», я собственными руками открыла ворота крепости, которую так долго строила. Я открыла их не для больной свекрови, нуждающейся в помощи. Я открыла их для врага, который пришел не на пару недель. Он пришел, чтобы остаться. И этот враг был не только она.
Первые дни были на удивление тихими. Валентина Петровна приехала с одним небольшим чемоданом. Она была вежлива, благодарила за всё, называла меня «Мариночкой». Я выделила ей место на большом диване в гостиной, который раскладывался в удобную кровать. По вечерам мы втроем пили чай, смотрели телевизор. Она много рассказывала о своем прошлом, о том, каким замечательным мальчиком рос Сергей. Я слушала, кивала и думала: А может, я зря переживала? Может, все будет хорошо?
Но это было затишье перед бурей.
Первый звоночек прозвенел в конце первой недели. Я вернулась с работы уставшая, мечтая только о горячей ванне и тишине. Войдя в квартиру, я почувствовала странный, незнакомый запах — смесь валерьянки и чего-то жареного. В гостиной на моем любимом кресле, которое я заказывала из Италии и ждала три месяца, сидела незнакомая мне пожилая женщина в цветастом халате. Она пила чай из моей любимой чашки. Валентина Петровна сидела напротив и оживленно с ней беседовала.
Они обе посмотрели на меня, когда я вошла.
— О, Мариночка, пришла! — радостно сказала свекровь. — А это моя подруга, тетя Галя. Зашла меня проведать.
Тетя Галя окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног.
— А, так вот она какая, жена нашего Сереженьки, — протянула она.
Я почувствовала себя экспонатом в музее. Я поздоровалась, стараясь сохранить на лице улыбку, и ушла в спальню. Почему меня не предупредили? Почему в моем доме без спроса находятся чужие люди? Вечером я осторожно завела об этом разговор с Сергеем.
— Милый, я не против твоей мамы, но… Может, ей стоит предупреждать, когда она зовет гостей? Я прихожу домой и хочу отдохнуть, а не знакомиться с её подругами.
Он нахмурился.
— Марин, ты чего? Ей скучно целый день одной. Женщине нужно общение. Не будь такой букой. Что тебе, жалко, что ли?
Слово «бука» больно резануло. Я промолчала.
Потом начались мелочи, которые въедались под кожу, как занозы. Сначала она «случайно» переставила мои фотографии в гостиной. Спрятала наше свадебное фото за какую-то фарфоровую статуэтку, а на самое видное место поставила портрет молодого Сергея в военной форме. Когда я вернула все на место, на следующий день фотографии снова были переставлены. Это стало молчаливой войной.
Затем она взялась за кухню.
— Мариночка, ты не обижайся, но суп у тебя какой-то пустой. Мужчину надо кормить сытно. Вот я завтра сварю борщ, настоящий, наваристый.
И она сварила. Заняла всю кухню на полдня, оставив после себя гору грязной посуды и стойкий запах капусты, который не выветривался несколько дней. Сергей ел её борщ, нахваливал и смотрел на меня с таким видом, будто говорил: «Вот видишь? Учись, как надо». Я чувствовала себя прислугой на собственной кухне. Я начала все чаще ужинать на работе или перехватывать что-то по дороге, лишь бы не идти туда.
Две недели, о которых мы договаривались, давно прошли. Прошел месяц. Я снова попыталась поговорить с Сергеем.
— Сереж, твоя мама уже здесь больше месяца. Она выглядит гораздо лучше. Может, ей уже пора домой?
Он посмотрел на меня так, будто я предложила выгнать на улицу котенка.
— Куда домой? Ты о чем? У неё давление скачет. Врач сказал, ей нужен постоянный присмотр. Ты хочешь, чтобы с ней что-то случилось, и это было на моей совести?
Его голос стал жестким, незнакомым. В нем не было просьбы, в нем звучало обвинение.
Я отступила. Снова. Что я за человек, если выгоняю больную женщину? Но с каждым днем я все отчетливее понимала, что дело не в её болезни. Дело было в чем-то другом.
Валентина Петровна тем временем осваивалась все больше. Она начала командовать. «Марина, шторы бы постирать, совсем запылились». «Марина, почему на балконе хлам? Надо бы разобрать». Она говорила это не со зла, нет. Она говорила это с видом хозяйки, которая наводит порядок в своем запущенном доме. А я, настоящая хозяйка, чувствовала себя ленивой и непутевой невесткой.
Однажды вечером я сидела в своей студии, пытаясь работать. Это была единственная комната, мое последнее убежище. Я занималась дизайном, и мне нужна была тишина. Дверь приоткрылась, и в щель заглянула Валентина Петровна.
— Работаешь все? — спросила она с плохо скрываемым пренебрежением. — Картинки рисуешь? Лучше бы сыну моему ужин приготовила нормальный.
Я сжала кулаки под столом.
— Сергей поел. Я ему оставила.
— Поел он, — передразнила она. — Бутербродами твоими. Разве это еда для мужчины? Эх, не повезло моему мальчику с женой. Ни уюта, ни заботы.
Она закрыла дверь, оставив меня в звенящей тишине. Не повезло с женой. Эти слова эхом отдавались в моей голове. Я посмотрела на наши с Сергеем фотографии, которые стояли у меня на столе. Он там улыбался, обнимал меня. Куда делся тот мужчина? Почему он позволяет своей матери так со мной обращаться?
Я вышла из комнаты и направилась в гостиную. Сергей сидел на диване и смотрел футбол. Его мать вязала рядом, в моем кресле. Они выглядели как идеальная семейная пара, а я была кем-то лишним, третьим.
— Сергей, можно тебя на минуту? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Он нехотя оторвался от экрана.
— Что опять?
Я потащила его на кухню и плотно закрыла дверь.
— Я так больше не могу, — зашептала я. — Твоя мать меня унижает. Она хозяйничает в моем доме, критикует все, что я делаю. Она только что сказала, что тебе не повезло со мной!
Сергей закатил глаза.
— Ой, Марин, ну началось. Ты все преувеличиваешь. Мама просто человек старой закалки, она говорит, что думает. Не принимай близко к сердцу.
— Не принимать?! Она выживает меня из моего собственного дома! А ты, ты просто сидишь и молчишь! Ты даже не пытаешься меня защитить!
— Защитить от кого? — он начал повышать голос. — От моей старой, больной матери? Ты в своем уме? Она заботится обо мне, раз уж ты не можешь! Готовит нормальную еду!
— Я не могу?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Да я работаю на двух работах, чтобы у нас все было, чтобы содержать эту квартиру, в которой вы оба теперь так уютно устроились!
— Ах, вот оно что! — его лицо исказилось. — Ты меня квартирой попрекаешь! Я так и знал!
Мы смотрели друг на друга, и я понимала, что между нами выросла огромная стена. Он не слышал меня. Он не хотел слышать. Для него существовали только он и его мама. А я… я была просто функцией. Удобным приложением к квартире.
В тот вечер я впервые заплакала от бессилия. Лежа в нашей постели, в своей спальне, я слушала, как за стеной они тихо переговариваются и смеются. А мой муж даже не подошел, не обнял, не спросил, как я. Он остался там, с ней. Моя крепость больше не была моей. В ней были вражеские лазутчики, и главный из них спал со мной в одной кровати. Подозрения переросли в уверенность. Это не было временной мерой. Это был захват. Медленный, методичный, и я сама его разрешила.
Точка невозврата была пройдена в субботу. Я должна была это предвидеть. Всю неделю Валентина Петровна ходила вокруг моей студии, как кошка вокруг сметаны. Заглядывала, вздыхала. «И зачем тебе такая большая комната? — говорила она. — Одна сидишь тут целыми днями. А у меня спина от дивана болит, просто ужас». Я делала вид, что не слышу.
В субботу утром я уехала на встречу с клиентом. Всего на пару часов. Когда я вернулась, я открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Из моей студии доносились голоса Сергея и его матери. Я вошла и увидела картину, от которой у меня потемнело в глазах.
Мой рабочий стол был сдвинут к стене. Мои эскизы, папки с проектами, дорогие краски и кисти были свалены в картонные коробки, которые стояли посреди комнаты. Мой удобный рабочий стул был вынесен в коридор. А Сергей и Валентина Петровна пытались затащить в комнату старый, продавленный диван, который, видимо, привезли из её квартиры.
— Что… что здесь происходит? — прошептала я. Слова застревали в горле.
Они обернулись. На лице Валентины Петровны была торжествующая улыбка. Сергей выглядел раздраженным, как будто я застала его за чем-то постыдным, но он не собирался извиняться.
— А, ты уже вернулась, — бросил он. — Вот, маме комнату обустраиваем. Не спать же ей всю жизнь в гостиной.
— Комнату? — я обвела взглядом разгром. Мои вещи, мой труд, моя жизнь — все было свалено в коробки, как мусор. — Это моя студия! Это моя работа! Вы не имели права!
— Да что ты кричишь? — вмешалась свекровь елейным голосом. — Не велика потеря, свои картинки можешь и на кухне рисовать. А мне нужен покой. Я женщина больная.
Кровь ударила мне в голову. Я посмотрела на Сергея, ища в его глазах хоть каплю поддержки, понимания. Но там была только холодная сталь.
— Сергей, — мой голос дрожал от гнева и обиды. — Немедленно верните все на место. Я запрещаю вам это делать. Это моя комната. Это моя квартира! Я купила ее, я!
И тут он взорвался. Его лицо побагровело. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила.
— И что с того, что квартира твоя? — прокричал он мне в лицо, брызгая слюной. — Моя мать будет жить здесь, а ты и в коридоре поместишься, не велика цаца!
Эти слова прозвучали как выстрел в оглушительной тишине. Они ударили меня так сильно, что я физически пошатнулась. В них было всё: и его истинное отношение ко мне, и вся ложь наших двух лет брака, и презрение, которое он так долго скрывал за обаятельной улыбкой. Я посмотрела на его перекошенное от злости лицо, потом на довольное, самодовольное лицо его матери.
И в этот момент пелена спала с моих глаз. Не велика цаца. Я, которая работала до изнеможения. Я, которая впустила их в свой дом, в свою жизнь. Я, которая пыталась быть хорошей женой, хорошей невесткой. В коридоре… поместишься.
Мир сузился до этой комнаты, до запаха пыли из коробок и едкого триумфа на лице свекрови. Я поняла, что меня никогда не любили. Меня просто использовали. Мою квартиру, мои ресурсы, мою доброту. Я была удобным трамплином, приложением.
Внутри меня что-то оборвалось. Боль, обида, шок — все это сменилось ледяным, кристально чистым спокойствием. Я посмотрела ему прямо в глаза. Мой голос прозвучал ровно и тихо, но от этой тишины, казалось, зазвенели стекла.
— Вон, — сказала я.
Он опешил.
— Что?
— Вон. Из моего дома. Оба. Собирайте свои вещи и уходите.
Валентина Петровна всплеснула руками.
— Да как ты смеешь! Сынок, ты посмотри на нее! Она нас выгоняет!
— Вы слышали, что я сказала, — я не отводила взгляда от Сергея. — Я даю вам один час. Если через час вы не покинете мою квартиру, я вызову полицию. И поверьте, они будут на моей стороне. Квартира-то моя.
Он смотрел на меня, и его злость сменилась растерянностью, а потом и страхом. Он понял, что я не шучу. Маска милого парня окончательно слетела, и под ней оказался слабый, зависимый от матери человек, который только что потерял свою кормушку. Он попытался что-то сказать, подойти, но я выставила вперед руку.
— Не подходи ко мне. Просто собирайтесь. Ваш час пошел.
Я вышла из комнаты, прошла на кухню и села за стол, глядя в окно. Я не плакала. Внутри была выжженная пустыня. Я слышала, как они мечутся по квартире, как гремят вещами, как Валентина Петровна что-то злобно шипит, а Сергей ей отвечает. Через сорок пять минут они стояли в коридоре с чемоданом и сумками.
— Ты еще пожалеешь об этом, Марина, — прошипел Сергей. — Ты останешься одна, никому не нужная.
— Я уже была одна, — ответила я, не поворачиваясь. — Когда жила с вами. Уходите.
Дверь за ними захлопнулась. Тишина, которая наступила после, была самой сладкой музыкой, которую я когда-либо слышала.
Следующий день я провела, разбирая его вещи. Я просто хотела сложить все в коробки и выставить за дверь, чтобы он забрал их позже. Я не искала ничего, просто механически выгребала одежду из шкафа, мелочи с полок. В ящике его прикроватной тумбочки, под стопкой старых журналов, я наткнулась на тонкую папку с документами. Странно, он всегда говорил, что все важные бумаги хранит у матери.
Любопытство взяло верх. Я открыла папку. Руки задрожали, когда я увидела, что внутри. Там был не до конца заполненный бланк генеральной доверенности на мое имя, дающий право распоряжаться всем моим имуществом, включая недвижимость. Не хватало только моей подписи. А под ним лежали распечатки с сайта по продаже недвижимости. На них была моя квартира. С подробным описанием, фотографиями (видимо, сделанными, когда меня не было дома) и оценкой рыночной стоимости. И дата оценки — полгода назад. Задолго до приезда его матери.
Я села на пол прямо там, в спальне. Холод пробрал до костей. Это был не спонтанный план. Это была долгосрочная, тщательно продуманная операция. Приезд матери был лишь одним из этапов. Вероятно, следующим шагом было бы убедить меня, что я не справляюсь, что мне нужна помощь, и подсунуть на подпись эту доверенность. Или найти другой способ лишить меня всего.
И тут всплыл еще один, последний, самый гадкий фрагмент пазла. Я вспомнила слова Валентины Петровны о том, что мне «не повезло с мужем», и поняла их по-новому. Она говорила это не мне. Она говорила это сыну. Подталкивала его. «Не повезло тебе, сынок, с такой несговорчивой. Давай быстрее, доводи дело до конца». Они были сообщниками с самого начала.
Я сложила эти бумаги обратно в папку. Это было мое доказательство. Мое оправдание. Мое спасение. Я больше не чувствовала себя жертвой, которую унизили. Я чувствовала себя человеком, который в последний момент вырвался из капкана.
Я сменила замки в тот же день. Выбросила все его вещи. Не стала оставлять ему никаких коробок. Все, что напоминало о нем и его матери, отправилось на свалку. Я вернула в свою студию стол, расставила краски, повесила на стену новый эскиз. Вечером я сидела в своем любимом кресле, в полной тишине, и смотрела на огни ночного города.
Моя крепость была в руинах, но стены устояли. Внутри было пусто и гулко, но это была моя пустота. Я могла заполнить ее чем захочу. Спокойствием. Работой. Новой жизнью. Боль от предательства никуда не делась, она осталась глубоким шрамом на сердце, но она больше не парализовывала меня. Она была напоминанием. О том, как важно ценить то, что ты построил сам. О том, что нельзя пускать в свою душу и в свой дом тех, кто приходит не с миром, а с желанием захватить твою территорию. Я смотрела на город и впервые за долгие месяцы дышала полной грудью. Я была дома. По-настоящему дома.