Продолжение воспоминаний князя Василия Сергеевича Мышецкого
Не говоря уже о богатых или даже помещиках "средней руки", мне приходилось посещать и таких, которые жили чуть не в крестьянских избах. Помню одного из них.
Когда я попросил крестьян указать, где живет помещик, мне показали на полуразвалившуюся лачужку, крытую соломой. Я не поверил, но оказалось, что он "действительно живет" здесь.
По мере моего приближения, удивление мое продолжало только возрастать, а когда я, наконец, вошел в отворенную дверь и заглянул внутрь, то был просто поражен: потолок грозил обрушиться, и хозяин, желая, конечно, предотвратить подобную катастрофу, расставил там и сям подпорки; окна перекосились, в углах плесень, пол пришел в состояние полнейшей негодности.
Одним словом, оставалось только удивляться, как может человек жить в подобной "норе", а между тем тут жил, - да еще кто? Помещик! Домишко был крохотный, в две коморки. Мебели порядочной, разумеется, никакой; комфорта и подавно. Бедность, крайняя бедность сквозила повсюду.
- Есть тут кто? - спросил я.
Из соседней комнатки вышел ко мне навстречу уже совсем седой старик, бедно одетый, с лицом, не лишенным приятности, хотя и изборожденным морщинами. Увидав меня, он словно просиял и, не выслушав причины моего посещения, просил "непременно войти и посидеть у него хоть немножко".
Разговорились. Слово за слово, он рассказал, что когда-то жил "ничего себе", да обеднел до последней степени. Теперь все его владения заключались в этой лачужке да небольшом огороде, разведенном позади ее.
- Чем же вы живете? - спросил я с невольным изумлением.
Он сначала замялся было, а потом, усмехнувшись, сказал:
- Чем живу-то я? А вот, видите ли, - прибавил он после некоторой паузы с каким-то таинственным и вместе лукавым видом: - собачка есть у меня, кобель, да шустрый такой, бестия - ни одной, понимаете ли, даме из ихней породы спуску, что называется, не дает, все-то они перед ним пасуют.
Так вот, сударь ты мой, приносят ко мне эдаких-то "капризных дам", охотнички, - разумеются, приносят; ну, а у него, кобеля моего, - дело это "две минуты и чистые денежки", - прибавил он, засмеявшись тихим старческим смехом. Рассмеялся и я.
- Вот, батюшка мой, чем живу, вот кто меня кормит. А то хоть с голоду помирай, право, - продолжал он. - Только уж этого, в свою статистику, вы, батюшка, не заносите: неловко, сами понимаете, - закончил он.
Я обещал и показал его "бездоходным". Да и в самом деле, иначе и показать-то было мудрено. Поговорили мы с ним, вдруг он засуетился.
- Чем же мне вас, батюшка, угостить-то? Чайку бы, да нет ни чаю, ни самовара. "Было да прошло", - позвольте! точно "припомнил" он что-то.
Напрасно я старался остановить его, говоря, что мне "решительно некогда, что я тороплюсь, зашел на одну минутку и т. п., просил не беспокоиться". Не тут-то было!
Только я поднялся со своего места и сделал вид, что собираюсь уходить, он заметил это мое движение и сразу принял глубоко оскорбленный вид, точно своим поспешным уходом я наносил ему "кровную обиду".
- Нет, батюшка, - заговорил он совсем другим тоном, и я увидал перед собой действительно помещика, - уж извините меня, а так отпустить вас я не могу. Посидите, - прибавил он вдруг и поспешно, не слушая меня, скрылся в соседнюю комнатку.
Я услышал, как он поднял крышку сундука и долго шарил там. Вслед за этим, он показался сам, неся в руках какую-то бутылку. Осмотрев ее со всех сторон и даже поглядев на свет, он старательно обтер ее и поставил на стол.
Затем снова побежал в ту же комнатку и принес на этот раз, должно быть, единственную, бывшую у него, рюмку.
Вслед за этим он начал не спеша разматывать тряпки, в которые обернута была пробка. Наконец, вытащив пробку, он бережно стал наливать в рюмку какую-то темную и густую жидкость.
- Это-с наливка, домашнего приготовления, - объяснял он в то же время, - бережется для самых дорогих и редких гостей. Чу-де-сная!
Он налил мне рюмку и, пододвигая ее, сказал: - Выкушайте.
Я не заставил себя просить вторично и выпил. Наливка была действительно великолепная.
- Ну, что, какова? - спросил он не без самодовольства.
- Прелесть, - отвечал я.
Он, не говоря ни слова, налил мне вторую. Я не отказался. Только тогда решился он отпустить меня; проводил до самого порога, и долго еще слышались мне его пожелания. Вот какие были помещики!
Ах, чёрт тебя возьми совсем! - мысленно говорил я между тем, спускаясь по лестнице вместе с управляющим и все еще находясь под "свежим" впечатлением только что сделанного мне приема.
Управляющий, должно быть, догадывался, в каком "хорошем" настроении духа находился я в эту минуту, потому счел нужным несколько "успокоить" меня.
- Будьте покойны, господин офицер, - начал он: - квартиру я вам отведу всего в 3-х верстах отсюда; изба у вас будет чистая, из мебели я велю доставить все, что потребуется; провизию вы будете получать от старосты; а если еще что понадобится, обращайтесь без стеснений прямо ко мне: я, что можно, все дам с большим удовольствием.
Для работ постоянно будет к вашим услугам лошадь и беговые дрожки. А Николая Ивановича вы уж извините: человек они, можно сказать, странный; обращение у них с приезжими, - грубое: сколько раз, из-за этого, самого жалобы на них подавали, к самому губернатору вызывали, выговоры строгие делали. Ничего-с не действует! Каким были, таким и остались.
Вот и с вами, откровенно скажу, - продолжал управляющий, - позволили они себе обойтись довольно дерзко. Я ведь и сам когда-то, знаете ли, был военным, - давненько это было. Сам знаю, что такое жить, особенно офицеру, на деревне, в простой избе, да ничего не поделаешь.
Впрочем, будьте покойны, я постараюсь сделать для вас все, что можно, и завтра же утром можете приезжать, - квартира будет готова. На этом мы с ним расстались. Я, конечно, поблагодарил его на прощание еще раз и поехал.
На другой день, в полдень, я приехал в указанную мне деревню и нашел назначенную мне квартиру. Изба, в которой я теперь остановился, была совершенно новая, только что выстроенная, светлая, сухая и чистая. Туда уже успели поставить стол, два стула и кровать.
Вечером зашел управляющий, спросил, в котором часу я обыкновенно обедаю и ужинаю, распорядился, чтобы староста отпускал мне аккуратно провизии, затем обещал на другое утро прислать лошадь с беговыми дрожками, простился и уехал.
Весь следующий день я с самого утра провел на работе и вернулся к себе уже поздно вечером.
Тут я узнал от старосты, что завтра утром собирается зайти ко мне управляющий, посоветоваться относительно некоторых пунктов, указанных в программе по статистике, и просит поэтому "до его прихода на работы не уезжать". Я так и сделал. В 10 часов утра управляющий действительно зашел ко мне. Я дал все нужные объяснения и поехал на работы.
Не проехал я и двух верст, как вдали показался столб пыли, а затем 2 коляски, одна за другой, ехавшие по направлению к усадьбе Королинского.
Когда они поравнялись со мной, я увидал, что в первой коляске сидела пожилых лет дама, весьма приятной наружности, а с нею, две молоденькие и весьма хорошенькие особы. "Эге-ге", - подумал я. Между тем, при виде меня, они сделали несколько удивленный вид, очевидно, никак "не ожидая подобной встречи".
Я же, со своей стороны, поспешил снять фуражку и вежливо раскланяться.
Они в свою очередь поклонились мне. Когда они проехали, я оглянулся еще раз: они продолжали все еще внимательно смотреть в мою сторону и, казалось, следили, куда я еду. Что касается второй коляски, то в ней ехала прислуга, и были сложены чемоданы.
Меня чрезвычайно интересовало знать, кто бы это могли быть. Все заставляло предполагать, что "это жена Королинского и его дочери".
Желая убедиться в этом, я остановил лошадь и продолжал смотреть, куда они повернут. Обе коляски повернули прямо к усадьбе Королинского. Сомнений никаких больше быть не могло: это были Королинские.
Однако "желание удостовериться в этом" так было велико, что я, раньше обыкновенного окончив съемку, в 6 часов вечера был уже в деревне и немедленно послал за управляющим.
Когда он, наконец, явился, я спросил, "составлены ли им ответы на все вопросы, предложенные в программе". Он отвечал, что "нет, что им разосланы уже по деревням старосты считать коров, лошадей и прочий домашний крестьянский скот, но сведения до сих пор к нему не поступали".
Тогда я перевел незаметно разговор на Королинских и, между прочим, спросил самым невинным образом, не знает ли он, кто это такие дамы, которые, как мне, по крайней мере, показалось, ехали по направлению к усадьбе.
- Это жена Николая Ивановича и две его дочери, - объяснил управляющий. Они видели вас и спрашивали меня, кто вы такие, как попали сюда и чем занимаетесь. Я им рассказал и упомянул "о том приеме, какой вы себе здесь встретили со стороны Николая Ивановича". Они пришли в большое негодование, очень ругали Николая Ивановича и даже обозвали их дураком.
Оставшись очень доволен полученными сведениями и выпроводив управляющего, я счел необходимым, не теряя ни минуты, приступить к решительным действиям.
Прежде всего надлежало придумать "благовидный предлог", чтобы увидеться, а следовательно и познакомиться с только что приехавшими дамами. Это было, впрочем, делом одной минуты.
На другое утро, надев свеженькие перчатки, эполеты и аксельбанты, хранившиеся для "особо важных случаев", я часов около 12-ти с шумом и громом въезжал на двор к Королинским.
Подъезжая к дому, я заметил на балконе Королинскую. Я поклонился. Она отвечала мне также любезным поклоном и улыбкой. "Для начала недурно", - подумал я.
Скинув шинель в передней и попросив лакея "доложить о моем приезде" Королинскому, я прошел в залу. Не успел я войти в нее, как ко мне навстречу уже шла та самая особа, которую я видел на балконе. Она, действительно, была уже не в молодых годах, но при всем том черты лица ее, выражение глаз, фигура и осанка - все отличалось необыкновенною приятностью и доказывало, что в молодости она была замечательная красавица.
Сверх того, у неё были чрезвычайно изящные манеры, сразу выказывавшие в ней особу из высшего аристократического круга. Я представился, она подала мне руку и пригласила сесть.
- Как вы удивили нас, - сказала она; - я никак не ожидала в такой глуши встретить блестящего петербургского офицера и притом учёного, - она при этом слегка указала глазами на мои аксельбанты. Как вы попали сюда?
- Я получил командировку в вашу губернию "для собирания сведений по статистике и для производства военно-топографических работ".
- Давно вы здесь, в нашем имении?
- Всего три дня.
- Где же находится ваша резиденция?
- Я остановился в деревне.
- Почему же вы не остановились у нас? Вы могли бы свободно занять целый флигель: он никем не занят. И охота вам, право, лишать себя самых необходимых удобств и подвергаться всевозможным лишениям.
- Я не имею права в этом отношении беспокоить помещиков, и потому если они предлагают мне квартиру у себя, то это делается по их доброй воле, с их непременного согласия.
- Вы, конечно, говорили с Николаем Ивановичем об этом?
- Да, я просил, но он категорично заявил, что для меня у него квартиры нет, и вслед за тем приказал управляющему подыскать мне квартиру в деревне.
В это время в залу вошел Королинский. Мрачный, угрюмый, он, очевидно, был весьма недоволен моим неожиданным визитом; тем не менее, он подошел, подал мне руку и сел.
- Извините, Николай Иванович, - обратился я к Королинскому, - что мне пришлось вас побеспокоить сегодня. Ваш управляющий затрудняется определиться в точности количества скаковых лошадей, годных для кавалерии, а между тем нам это необходимо знать.
- Я завтра же переговорю с ним насчет этого и, кстати, пересмотрю его работу. Однако полагаю, что скоро наступит и конец вашей съемке?
- До конца, Николай Иванович, еще далеко: ваше имение очень обширно; кроме того, если будут дожди, съемка затянется на неопределённое время.
- Извините, господа, - прервала нас неожиданно Королинская, - мне кажется, "ваш статистический" разговор кончен?
- Да, больше я не намерен беспокоить Николая Ивановича, - отвечал я.
- В таком случае, у меня к вам будет большая просьба, - обратилась Королинская ко мне: - пожалуйста, будьте так добры, переезжайте к нам во флигель. Вы представить себе не можете, как мы здесь скучаем, одни, в глуши, после столичной жизни и, притом в Петербурге, хотя приезжаем сюда всего на 2 недели.
И теперь мы, конечно, не пропустим единственного случая избавиться от этой ужасной скуки, какой представляется нам в лице вашем.
Николай Иванович, отказавшись дать вам квартиру, поступил ужасно неблагородно, и потому я, сверх того, что вам уже сказала, намерена вознаградить вас. Сегодняшний день, до вечера, вы проведете с нами, а завтра переезжайте к нам во флигель.
- Я, со своей стороны, не могу на это согласиться, - поспешил заявить Королинский: - квартиры господину офицеру я не дам, дом мой, и я буду распоряжаться им, как мне угодно.
- Не беспокойтесь, пожалуйста, и не упрашивайте меня переезжать сюда, - обратился я к Королинской: - в квартире мне теперь нет никакой надобности, так как управляющей отвел мне совершенно новую избу в деревне.
- Ну, делать нечего, если вы сами не желаете переезжать, ночуйте в деревне, но только уж днем прошу непременно быть у нас, - сказала Королинская.
Потом, заметив какое-то нетерпеливое движение, сделанное ее супругом при этих последних словах, как будто он собирался возражать ей, она быстро повернулась к нему и сказала:
- Тебя, Николай Иванович, я слушать больше не намерена. Отправляйся в свой кабинет, сиди там, сколько твоей душе угодно, а нам уж не мешай. Мы приехали сюда не для того, чтобы видеть твою неприятную, кислую физиономию, мы желаем провести время весело, приятно, в удовольствиях и развлечениях, а главное, в приятном обществе.
- Но ты отвлекаешь господина офицера от занятий по службе, и ему придется отвечать за это, - пробовал возражать Королинский.
- Николай Иванович напрасно беспокоится относительно меня и относительно успешного хода моих служебных занятий, - счел нужным вмешаться я со своей стороны.
Если вы, многоуважаемая Елизавета Петровна, - я успел, входя в залу, спросить лакея, как зовут супругу Королинского, - прожили бы здесь до осени, то и тогда, поверьте, как бы часто я ни навещал вас, работы мои, будьте покойны, будут идти своим чередом и будут окончены к сроку.
- Если так, то я очень рада и могу, следовательно, располагать вами, как нам заблагорассудится. Что же ты, Николай Иванович? - обратилась она к супругу, который продолжал преспокойно сидеть, все еще, очевидно, не теряя надежды на то, что я скоро уйду.
Королинский злобно взглянул на жену, на меня, нехотя поднялся и, бормоча что-то себе под-нос, медленно поплелся к себе в кабинет.
- Вы себе не можете представить, - заговорила Королинская, обращаясь ко мне, лишь только супруг ее вышел из комнаты, - что такое сделалось, за последнее время, с моим Николаем Ивановичем. Я положительно не узнаю его.
Здесь, в этой глуши, лишенный всякого общества, всегда и постоянно один, он положительно одичал, загрубел, как мужик. Я уверена, что он еще до нашего приезда наговорил вам всевозможных грубостей и дерзостей, и вы только из деликатности не упомянули об этом в разговоре со мной.
Кстати, вы прекрасно сделали, что заехали к нам сегодня, хотя я с самого утра собиралась послать за вами просить к нам.
В это время дверь в залу вновь отворилась, но на этот раз в комнату вошли, одна за другой, две красавицы-брюнетки, стройные, грациозные, пленительные и одетые замечательно "со вкусом"; при этом они до того похожи были одна на другую, что с первого раза, не приглядевшись, трудно было различить их.
Войдя в залу и заметив меня, девицы сделали несколько удивленный вид, но сейчас же, точно оправившись от первого лёгкого смущения, прямо и спокойно направились к нам.
- Позвольте представить вам моих дочерей, - сказала Королинская, в то время как я, поднявшись с своего места и звякнув шпорами, отдавал почтительный поклон. - Вот эта старшая, - продолжала Королинская, указывая на одну из красавиц, - художница: рисует масляными красками и, скажу беспристрастно, рисует великолепно.
Та, про которую говорили мне это, при последних словах матери кокетливо опустила глазки, но сейчас же подняла их.
- А эта, младшая, - указала Королинская на другую, - отличная музыкантша и певица; в Петербурге все положительно в восторге от ее игры и пения.
Та в свою очередь проделала то же самое, что и старшая ее сестрица и с неменьшим искусством.
Я, конечно, поспешил намекнуть, "какое счастье иметь дочерей, наделенных от природы с избытком всякими прекрасными качествами, и, сверх того, еще талантливыми", за что был вознагражден тремя восхитительнейшими улыбками.
Затем мы сели. Девицы поместились рядом с матерью.
- Не правда ли, мои милые, - обратилась Королинская к дочерям, - как мы были приятно поражены, встретив здесь, среди лесов и полей, учёного офицера?
И представьте, - продолжала она, обращаясь к ним же, - оказалось, что этот офицер, по милости вашего отца, должен жить в деревне, в простой деревенской избе, есть Бог знает что, грубую мужицкую пищу; уезжает голодный, разумеется, на работы, проводит в глуши целый день и к вечеру возвращается обратно в ту же грязную мужицкую избу... Ах, это ужасно, положительно ужасно!.. - закончила она с глубоким вздохом.
Девицы выразили на своих прелестных личиках самый неподдельный ужас и в то же время самое глубокое сочувствие к моему ужасному положению.
- Вы, Елизавета Петровна, слишком преувеличиваете "те лишения", каким я подвергаюсь, живя в деревне... - Но, maman, а наш флигель?.. - смело и решительно перебили меня девицы. - Он не занят?!
- Да, моя милая, - заговорила Королинская, обращаясь почему- то к старшей, - но "отец твой боится, что офицер, живя здесь, узнает все "его грешки" и занесет их в свою статистику". Вы ведь знаете, - сказала она обеим, - что он никого у себя не принимает, живет, как медведь в берлоге. Он отказал и отказал в весьма грубой и неделикатной форме.
- Николай Иванович мог быть просто не в духе, не в расположении?.. - пытался я защитить последнего.
- О, нет, у него "постоянное нерасположение" ко всем решительно, кроме, разумеется, собственной особы. Вы думаете, он и с нами всегда бывает деликатен? О, нет, нисколько. Но мы ему редко уступаем. В доказательство прошу вас сегодня, завтра, послезавтра и так далее - одним словом, все дни, пока мы не уедем в Петербург, пока мы здесь, быть у нас запросто, без всяких этикетов.
При этом я буду просить вас не обращать никакого внимания на его, - она показала рукой по направлению к кабинету мужа, - "неприятную мимику". Этим всем вы нам доставите большое удовольствие.
Дети, - обратилась она к дочерям, - принесите ваши рисунки, ноты: мы займемся сейчас изящными искусствами.
Обе девицы немедленно скрылись. Скоро старшая вернулась с большим портфелем в руках. В нем оказалась масса рисунков, исполненных масляными красками; тут были и цветы, и портреты, и пейзажи, и "все, что хотите". Больше всего мне понравился "вид с Невы на Васильевский остров", и я обратил на эту картину "особенное" внимание.
Между тем, младшая, в свою очередь принесла несколько тетрадей нот. Она села за рояль и спела сначала два-три романса, а затем известную арию из "Уголино" (трагедия в 5-ти действиях, соч. Н. Полевого): "О милый друг, из-за могилы, - услышь мой голос, мой привет!" ("Песня Вероники"; стихи Н. А. Полевого; муз. Н. О. Дюра). Голос у неё был небольшой, но очень приятный.
Пока я рассматривал картины, старшая дочь Королинской сидела около меня и, казалось, хотела угадать, какие из них производят на меня большее впечатление. Очевидно, угадать было не так легко; она попросила, наконец меня указать ту картину, какая мне больше всего нравится. Я указал на вышеупомянутый пейзаж.
- О, я вижу, что вы истинный ценитель искусства, - сказала она. Все без исключения мои знакомые в восхищении именно от этого пейзажа. Впрочем, я над ним много поработала, и, может быть, потому он и вышел лучше других.
Я поспешил объяснить это несколько иначе, еще раз похвалил ее работу, а затем благодарил ее сестру за удовольствие, какое она мне доставила своим пением и игрой на рояли. Вспомнили Александринский театр, Асенкову, Каратыгина.
- Вы давно из Петербурга? - спросили они.
- В 1848 году меня командировали из Петербурга в Москву, и с тех пор, вот уже несколько лет, как "я разъезжаю по губерниям, произвожу съемку и собираю сведения по статистике".
Вслед за этим мы заговорили о петербургской жизни, об удовольствиях, коими богата эта жизнь, о балах, концертах, театре, музыкальных и литературных вечерах и т. п. Во время нашего оживлённого разговора вошел лакей, неся огромный серебряный поднос с закусками и винами. После закуски нас пригласили перейти в столовую.
Здесь сидел уже Королинский, мрачный и угрюмый. Меня посадили рядом с ним; Королинская села напротив меня, ее дочери сели с другой стороны около меня. Обед был превосходный; к десерту подавали мороженое и фрукты. Во все время обеда говорили и шутили, не умолкая ни на минуту; один только Королинский упорно молчал, искоса поглядывал на меня и как-то злобно прищуривал при этом глаза.
Я, со своей стороны, делал вид, что ничего не замечаю; то же делали и все остальные. После обеда нам подали на балкон кофе. Девицы выпили по одной чашке и ушли. Королинский воспользовался этим моментом и спросил меня:
- Вы теперь, конечно, поедете на съемку?
- Он никуда не поедет, - ответила быстро за меня Королинская, во-первых, какая теперь съемка? уже поздно; во-вторых, он дал нам слово, что не только сегодня, но завтра и послезавтра, с утра и до вечера, он будет у нас, к нашим услугам, а съемка может подождать и до осени.
Королинский сделал какую-то кислую гримасу, однако замолчал и снова насупился. Я допил кофе, поблагодарил и хотел было прощаться, но Королинская предупредила меня: - Против вас составлен "ужасный заговор". Идите в сад, там на пруду решится ваша участь.
Я вышел в сад. Здесь сначала никого не было видно, но когда я подошел к пруду, то увидел, что у самого берега стоит лодка, а в ней сидят дочери Королинского.
- Идите сюда, - закричали они при виде меня. - Мы вас уже давно здесь ждем. Берите весла и извольте нас покатать.
Я сел в лодку, и мы поплыли. Некоторое время мы плыли молча, но это продолжалось недолго. Скоро мои веселые спутницы пристали ко мне с просьбой рассказать "о разных приключениях, какие бывали со мною во время поездки по России".
Мы совершенно не знаем жизни, - объявили они мне решительно. Нас держали в четырех стенах нашего института, они воспитывались в Смольном, - а вы так много путешествовали на своем веку, а потому, вероятно, не откажетесь поделиться своими впечатлениями.
Недостатка в приключениях, конечно, не было, и они остались очень довольны моими рассказами. Когда мы накатались вдоволь, я повернул лодку к берегу. Тут они вдруг заметили мне: - Как это странно! Мы с вами так много говорили, так много провели вместе времени, а до сих пор не знаем, как вас зовут.
- Я готов сказать вам, как меня зовут, - отвечал я, - но с тем непременным условием, чтобы вы сначала сказали мне ваши имена.
Они переглянулись, что не скрылось от меня, шепнули что-то друга другу на ухо, и затем старшая сказала: - Меня зовут Федорой Николаевной, - и точно смущенная тем, что у нее такое незвучное имя, отвернулась лицом к воде.
- А меня Устиньей Николаевной, - бойко отвечала младшая, вторая сестра.
"Эге, - думал я, - вот оно что! Хорошо!".
- А как же вас зовут? - спросили они в свою очередь.
- Меня-то? - переспросил я, подведя между тем лодку к берегу и помогая им выходить из нее: - меня зовут Филимон Парамонович.
Не успел я еще кончить, как раздался страшный хохот, и они обе бросились от меня, что есть мочи, в сторону и побежали по дорожке к дому. Слышно было только: "Филимон Парамонович! ха-ха-ха!.. Филимон Парамонович! Ха-ха-ха!"..
Я тем временем не спеша привязал лодку, убрал весла и направился вслед за ними.
Они добежали до террасы, где сидела сама Королинская.
- Мама, мама, - закричала при виде ее одна из сестер, едва удерживаясь от смеха: - этого офицера зовут Филимон Парамонович! Ха-ха-ха!.. - и снова раздался дружный смех.
- Быть не может, - сказала мать, - как Филимон Парамонович?! А впрочем, - прибавила она, подумав, - что ж тут такого? Мало ли кого как зовут. Да, может быть, он пошутил над вами? Спросите-ка лучше солдата, что у калитки: он должен знать.
Те побежали к солдату. Я остановился шагах в десяти от них и слушал, спрятавшись за дерево.
- Послушай, любезный, - начали они: - как зовут твоего офицера?
- Да "ваше благородие", - отвечал солдат.
- Имя-то как его? - не отставали те.
- Да какое ж это имя у них может быть? - рассуждал солдат. - Другого имени у них нет, так их все зовут: "ваше благородие".
Новый оглушительный взрыв хохота, на который вышел сам Королинский и спросил, что случилось. Ему объяснили. Он улыбнулся и опять скрылся. Тогда я подошел к террасе. Как только я показался, обе девицы расхохотались и хотели скрыться, но мать удержала их.
Тогда сделан был мне настоящий допрос, причем просили сказать правду, и таким образом узнали, что меня зовут Василием Сергеевичем. Тогда и я, в свою очередь, приступил к допросу, и оказалось, что старшую дочь Королинских зовут Аделаидой, а младшую Евгенией. При этом я просил не говорить Королинскому моего настоящего имени и отчества.
Когда, после чая, я стал прощаться, Королинская и дочери ее взяли с меня слово, что "завтра утром я буду у них". Тут вышел и Королинский, подал мне руку и сказал: "Ну, прощайте, Филимон Парамонович". Ему не дали договорить, и раздался снова оглушительный хохот.
Он понял, что одурачен, пробормотал про себя что-то и скрылся. Я простился и поехал в деревню.