Из воспоминаний князя Василия Сергеевича Мышецкого
В 1851 году я был командирован на съемку в Тамбовскую губернию; вместе с этим мне было поручено собрать необходимые сведения для составления статистики России.
Предварительно я заехал в Тамбов представиться тамошнему губернатору (П. А. Булгаков), а затем уже направился в Елатомский уезд и приступил к работам.
На мое несчастье лето стояло дождливое, потому работы двигались медленно; жить же мне приходилось все больше по деревням, так как помещичьи имения попадались очень редко. Только в конце июня стали они попадаться сравнительно чаще, но если я и заезжал теперь в них, то на самое короткое время, чтобы успеть окончить к сроку несколько запущенную, вследствие указанной выше причины, работу.
Помещики, у которых я останавливался, и которые, принимали весьма радушно меня принимали, между прочим, чуть ли не все "считали своим долгом спросить меня, был ли я уже, или не предполагаю ли я быть у некоего К-ского", богатого помещика и первого во всей губернии коннозаводчика.
Не считая возможным выставить полную его фамилию, буду называть его Королинским.
Я отвечал, что "еще не был, но предполагаю быть", так как его имения входят в местность, назначенную мне для производства работ.
Тогда они, точно сговорившись, в один голос начинали заявлять мне, что это самый "фальшивый человек" в мире: наобещает он, пожалуй, всё, что угодно, но и не подумает серьезно исполнить обещанное; а потому вступать с ним в какие-нибудь сделки, соглашения положительно опасно или, по крайней мере, совершенно бесполезно.
Впрочем, он идет на знакомство и вообще "старается поближе сойтись", но только с тем и тогда, когда и из кого может надеяться извлечь выгоды, тем или другим способом, - а на способы эти он неразборчив; вообще же он нелюдим, ни к кому сам не ездит, никого к себе не приглашает и никого у себя не принимает.
Сверх всего скуп до невозможности. Особенно приходится терпеть от Королинского бедным соседям-помещикам, а еще больше, разумеется, собственным его крестьянам.
Что касается соседей, то с ними Королинский не церемонится: нередко бывало, что дело доходило до насильственного захвата соседних помещичьих земель, причем начиналась нескончаемая тяжба, тянувшаяся целые годы и кончавшаяся, благодаря богатству и влиянию Королинского, всегда в его пользу.
Каковы же должны были быть, после этого, отношения Королинского к своим крестьянам? А отношения эти, то же подтвердили мне потом и сами крестьяне были таковы.
Крестьяне у Королинского никогда не сидели на одном месте: стоило только им устроиться на каком-нибудь отведенном им участке, а отводились им, нарочно, одни пустыри и болота; стоило им ценою непосильных трудов создать из этих болот и пустырей что-нибудь похожее на сносную почву для произрастания каких либо растений, как их немедленно переводили на новые болота и пустыри, где им приходилось начинать все сызнова.
Особенно тяжела была, по словам крестьян, работа на барщине. Тогда являлся управляющей с кнутом в руках, а следом за ним, верхом на лошади и тоже с кнутом в руках, сам Королинский.
Если управляющий замечал, что какой-нибудь крестьянин работал не особенно, по его мнению, усердно, он подходил и бил несчастного кнутом нещадно; если же управляющий, как казалось Королинскому, бил не достаточно сильно, Королинский подъезжал к управляющему и собственноручно бил кнутом этого последнего.
Со своей стороны, крестьяне, по словам помещиков, отвечали на такое к ним отношение затаенной, страшной ненавистью, и некоторые из этих помещиков серьезно уверяли меня, что "в день эмансипации, слухи о которой тогда уже носились, Королинскому несдобровать" - зловещее предсказание, которому было суждено сбыться в самый день объявления воли!
Любопытно, что не столько, бесчеловечное и жестокое обращение Королинского со своими крестьянами, поселило в них такую к нему ненависть, сколько, главным образом, его разнузданная до невероятности слабость к женскому полу, не знавшая никакого удержу; жертвами в подобных случаях являлись, естественно, крестьянские бабы и девки.
Обыкновенно управляющий, еще с вечера созывал к себе старост и объявлял им, чтобы они на другой день, к такому-то часу, согнали в барский сад, якобы для производства каких-то садовых работ, самых красивых баб и девок со всех деревень. В назначенный час Королинский выходил в сад, отбирал тех, которые приходились ему особенно по вкусу, и отводил поочередно в беседку, помещавшуюся в конце сада.
Вечером того же дня семье каждой такой избранницы посылалось через старосту 15 копеек.
Всем этим рассказам я, однако же, не придавал особенного значения, объясняя их себе тем враждебным чувством, какое должны были питать эти люди к Королинскому, сами подвергаясь от него разным неприятностям и встречая с его стороны одно холодное презрение и упорный отказ войти в какие либо близкие сношения; кроме того, надо было принять во внимание и некоторую склонность провинции к сплетне.
Во всяком случае, я видел во всех этих рассказах преувеличенность и потому считал себя вправе не совсем доверять им.
Кроме этих, не особенно лестных для Королинского отзывов о нем, мне пришлось вскоре услышать и другие.
Так говорили, что Королинсюй выслан из Петербурга за растрату и необнаруженную утайку денег из государственного казначейства, без права выезда, куда либо за пределы своего уезда.
Такую сравнительно "легкую" ответственность, понесенную им, объясняли связями, какие он имел в придворных и других высших сферах петербургского общества.
Королинский семейный человек, но живет совершенно один: жена, состоящая статс-дамой при дворе, и две дочери, фрейлины, живут в Петербурге, приезжают в имение раз в год, летом, с тем, чтобы получить от Королинского 60000 рублей на жизнь в течение года, а затем уезжают обратно.
Между прочим, распространяясь на счет нелюдимости, не обходительности и скупости Королинского, утверждали, совершенно при том серьезно, что "он мне не даст у себя ни стола, ни квартиры, и едва ли даже впустит в дом".
Все это меня весьма заинтересовало, и я с нетерпением стал ожидать этой встречи. Несколько дней спустя, я, продолжая съемку и собирая сведения по статистике дошел, наконец, до имения Королинского.
Предупреждённый вовремя, насчет "вероятного приема со стороны Королинского, я не отправил к нему, как делал всегда, солдата с извещением "о моем скором прибытии и просьбой отвести квартиру в усадьбе", а решил ехать сам.
Проезжая сначала по совершенно ровной местности, степного характера, я увидал вдали длинную белую каменную стену с башнями, выступами, зубцами и амбразурами, заставлявшую невольно думать, что это какая-нибудь крепость, или средневековой замок, а никак не помещичья усадьба в одной из центральных губерний Европейской России.
Через несколько минут я подъезжал уже к массивным железным воротам, которые оказались запертыми. Тогда я приказал солдату стучать в ворота.
На стук вышел привратник. Я спросил, могу ли видеть помещика. Привратник пошел узнавать. Через четверть часа он вернулся и сказал:
- Николай Иванович желают знать, кто вы такие будете и по какому делу изволили сюда пожаловать.
- Скажи твоему Николаю Ивановичу, что я командирован по высочайшему повелению и причину моего посещения могу объяснить только ему лично.
Тот выслушал меня и снова ушел, но на этот раз ждать пришлось недолго. Вернувшись, он отворил, не говоря ни слова, ворота и я въехал во двор. Большой и чистый двор был весь вымощен каменными плитами. В конце двора, прямо против ворот, возвышался каменный трехэтажный дом с великолепным парадным подъездом и балконом; два точно такие же флигеля, но поменьше, стояли по бокам его.
Позади дома, как можно было заметить, тянулся большой, тенистый сад с прудом, походившим с виду на озеро. Направо и налево во дворе помещались каменные же конюшни, украшенные по стенам рельефными, лепными, из белого камня, изображениями лошадиных голов; на крыше каждой конюшни стояло по два изображения лошадей во весь рост, сделанные также из белого камня.
Когда я подъехал к крыльцу, ко мне вышел лакей и пригласил следовать за собой.
По широкой каменной лестнице, уставленной по бокам цветами и статуями, я поднялся в переднюю, скинул шинель и вошел в огромную, светлую залу с высокими колоннами. Лакей пошел доложить обо мне.
Минуту спустя, в конце залы показался спешивший ко мне навстречу маленький, толстенький человечек, с хитренькой и не совсем приятной физиономией и с маленькими, подозрительно прищуренными глазками.
- Чем могу служить? - спросил он, не подавая руки и деланно любезным тоном, в котором, однако, слышалось некоторое беспокойство. Пристально вглядываясь в меня, он, видимо, старался, хотя совершенно напрасно, сразу определить цель моего неожиданного посещения.
Вместо ответа, я молча подал высочайший указ.
Он взял его и, предварительно еще раз внимательно посмотрев на меня, попросил сесть. Я не заставил себя просить вторично. Потом он стал, также молча, читать указ. Прочитав его, он вернул его мне.
Тогда я достал программу, которой велено нам было руководиться при собирании сведений по статистике и предложил прочесть также и ее.
На этот раз Королинский читал, делая вид, что с трудом вникает в смысл читаемого, кончал и начинал опять с начала. Наконец быстро обернулся ко мне и сказал с неудовольствием и удивлением:
- Из предъявленной вами, господин офицер, программы я вижу, что правительство желает получить подробные сведения относительно того, в чем заключаются мои богатства, и что имеют мои крестьяне.
Здесь упоминается обо всех доходах, получаемых мною с моего имения, о конных и других заводах; здесь говорится и о барщине, и об оброке, и об урожае хлебов и трав, о мельницах, крестьянских избах, их пище в будничные и праздничные дни, о количестве скота и прочее, прочее?
Да помилуйте, батюшка мой, что ж это такое?! Да ведь с ума сойдешь, прежде чем будешь в состоянии ответить на все эти предлагаемые вопросы! Да и какое, наконец, дело правительству до того, чем я живу и как живу?! Какое ему дело до моего имущества?! Все это моя собственность, и описывать ее я никому не позволю!
Я сам буду распоряжаться ею, я живу для себя и отчета в своих действиях и в положении моего состояния отдавать никому не намерен!
- Если вы, милостивый государь, - как можно спокойнее отвечал я, - откажетесь дать мне требуемые сведения, моя обязанность немедленно донести об этом губернатору.
Это заявление подействовало на него. Он постарался сдержать себя и сказал, значительно поубавив прежний тон.
- Да вы посудите сами, зачем вам делать такую подробную опись моего имущества, моих доходов? Я ведь никому не должен, долгов за мной нет никаких!
- Никакой описи вашего имущества никто, милостивый государь, не производит. Я только произвожу военно-топографическую съемку и собираю по поручению начальства те данные, какие необходимы для составления возможно полной статистики. А для этой последней цели необходимо собрать все сведения, коими определяется как общее благосостояние государства, так и благосостояние каждой отдельной губернии, уезда, селены, каждого отдельного землевладельца и крестьянина.
Этими сведениями руководится генерал-квартирмейстер, распределяя на постой войска в различных местностях империи.
Там, где показан более или менее значительный урожай трав, ставят кавалерию и артиллерию, а где, наоборот, наблюдается недостаток кормовых трав, туда направляюсь исключительно пехоту.
Кроме того, общим благосостоянием местности, выражающимся, главным образом, урожаем хлебов, руководствуются и при определении количества войска, какое может быть поставлено в этой местности без особенного обременения этим жителей последней.
Так в губерниях со средним урожаем ставят на 100 душ крестьян от 1 до 5 солдат, а при менее благоприятных условиях и вовсе избавляют от постоя; в хлебородных же губерниях и среди особенно зажиточного населения ставят одного солдата на каждые две крестьянские избы.
Наконец, сведения, даваемые статистикой, позволяют ясно видеть, во что обойдется содержание солдата, одного или с лошадью, в продолжение одного года и в той или другой местности края; сообразно с этим, крестьянам отпускается провиант на солдата, и выдаются фуражные деньги на лошадь.
Что же касается до собственности, будет ли то собственность крестьянина, или помещика, она остается неприкосновенной.
Выслушав эти мои объяснения и, по-видимому, удовольствовавшись ими и несколько успокоившись, Королинский послал за управляющим. Когда тот явился, он передал ему программу, велел дать все требуемые сведения и принести ему обратно для проверки.
Вслед за этим я обратился к Королинскому и сказал: - Милостивый государь, надеюсь, вы не откажетесь дать мне здесь у вас квартиру.
- У меня нет для вас свободного помещения. Дом я занимаю сам, один флигель приготовлен для семейства, которое со дня на день ожидаю из Петербурга, другой флигель занимает мой управляющей. Если хотите, впрочем, я прикажу вам отвести квартиру в деревне.
- Я, конечно, не имею права стеснять вас, милостивый государь, и если прошу вас отвести мне квартиру, то только потому, что вижу в этом удобство не для меня одного лично, но и для вас самих: это даст мне возможность окончить работу в менее продолжительное время, кроме того, это позволить вам всякий раз, как только понадобится, обращаться ко мне за справками, за разъяснениями.
А недоразумения при составлении статистики весьма возможны.
- Что касается до недоразумений всякого рода и необходимости обращаться к вам за какими-нибудь справками, то к вам с этою целью будет приезжать мой управляющий. Что же касается до удобств и более скорого окончания работ, то до этого мне нет никакого дела, и квартиры в моем доме я дать вам не могу. Прощайте.
С этими словами он повернулся и ушел. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое. Я вышел из залы; в передней мне подали шинель; тут же ожидал меня управляющей. Вместе с ним мы стали спускаться по лестнице.
Откровенно говоря, несмотря на все сделанные мне помещиками предупреждения по поводу предстоявшего мне приема у Королинского, я до последней минуты не верил в возможность подобного сухого и холодного приёма.
Я перевидал на своем веку много помещиков, и богатых, и бедных, но ни от одного из них ни встречал такой холодности, такого нерадушия.