Окончание воспоминаний князя Василия Сергеевича Мышецкого
Заговорив об Елатомском уезде Тамбовской губернии, я воспользуюсь случаем, чтобы упомянуть еще об одном тамошнем помещике.
Это был "почти молодой" человек, женатый и имевший троих детей. Что меня больше всего поразило, это необыкновенная чистота, порядок, аккуратность решительно везде и всюду в его доме. Ничего подобного, я до тех пор, нигде не видывал.
Он пылинки, паутинки видеть не мог спокойно, лоскут бумаги, валявшийся на полу в парадных комнатах, выводил его из себя; но, с другой стороны, у редких помещиков приходилось видеть даже относительную чистоту.
Пыль и паутина по углам, пятна на мебели, склянки, банки, бутылки, сапожные щетки, коробки с ваксой, разные тряпки были самым "заурядным" явлением, к которому скоро привыкаешь, приглядываешься, и отсутствие которого, наоборот, всякий раз "резко бросается" в глаза.
Сюда же приезжаю и вижу чистоту, аккуратность просто немецкую, даже, если хотите, - голландскую и решительно на каждом шагу. О пыли, паутине, беспорядке и помину нет, точно их и на свете не существует. Я не мог удержаться, наконец, и прямо выразил хозяину "свое беспредельное по этому поводу удивление".
Он только улыбнулся в ответ, как будто и не сомневался нисколько в том, что ему "придется услышать это от меня", как будто "он давно уже привык к всевозможным изъявлениям и выражениям удивления по поводу наблюдаемой у него повсюду абсолютной чистоты и образцового порядка", и пригласил меня, после того, как мы осмотрели парадные комнаты, залу, гостиную, столовую, пройти на "кухню".
Мы отправились. "Это мой кабинет", - сказал он, отворяя дверь в огромную, светлую комнату, носившую странное название "кухни". И действительно, это было все, что хотите, но только "не кухня". Эту кухню, скорее всего можно было принять, пожалуй, за какую-нибудь "химическую лабораторию" наиаккуратнейшего в мире немецкого учёного, для которого "эта лаборатория" - "святая святых".
Правда, здесь не было ни колб, ни трубок, ни разных склянок-банок, ничего такого, что составляет неотъемлемую часть каждой химической лаборатории, но зато здесь, в лице всех своих "главных и наилучших" представителей, были все без исключения приборы и аппараты, какие только употребляются в кулинарном искусстве.
О чистоте и порядке я и не говорю: кухонная посуда просто горела, играла, переливалась, все остальное блестело, сияло, сверкало.
Что же касается до поваров и даже поварят, работавших в этой "лаборатории", то они как нельзя лучше гармонировали своей представительной наружностью, осанкой, манерами, жестами и костюмами, с окружавшей их обстановкой.
Посмотреть на них, - так это настоящие "ученые-лаборанты": серьезные, сосредоточенные, важные, погрузившиеся в себя и как будто, только что оторванные, - нашим приходом, от глубокомысленнейших соображений серьёзного научного характера, и, не совсем довольные этим.
Они встретили нас почтительно, но холодно.
Одеты они были, как и надлежало "истинным жрецам кулинарного искусства", в изящные белоснежные костюмы, с белоснежными передниками и такими же белоснежными на головах колпаками. Главный повар, красивый собою мужчина, быль выписан, если не ошибаюсь, из Германии.
Им нами сделан был ряд вопросов, на которые они дали самые обстоятельные ответы, и мы удалились, предоставив им священнодействовать, мыслить и творить на свободе, в тиши "своего кабинетного уединения".
Упоминая о необыкновенной чистоте, аккуратности и порядке, царствовавших в доме этого помещика, я упомяну также и о необыкновенном "по изяществу, оригинальности и вкусу" убранству комнат, которое произвело на меня не меньшее, если не большее впечатление.
Тут была и небольшая, но замечательная коллекция картин лучших художников и не менее замечательная коллекция скульптурных произведений из гипса и мрамора, главным образом, изящных предметов разного рода из меди, бронзы, фарфора и фаянса; сверх всего этого, у него была небольшая библиотека, составленная преимущественно из иностранных авторов.
Как я сказал, вышеописанный мною помещик представлял из себя явленье исключительное, единственное в своем роде.
В самом деле, как жили наши помещики? Пили, ели, спали и предавались самым обыкновенным в помещичьем быту развлечениям, вроде карт, попоек, катанья верхом, в лодках, экипажах, охоты и т. п.
Это не совсем так: я припоминаю теперь, хотя несколько смутно, дворец - домом, усадьбой даже странно было бы как-то назвать эти великолепные, роскошные, в полном смысле слова, палаты графа Сухтелена (?), если не ошибаюсь.
Но там была такая роскошь, особенно в отношении мебели, какой и в ином дворце не увидишь; там были коллекции картин, статуй и другие редкие вещи, стоившие не десятки, сотни тысяч рублей, а миллионы. Сожалею, что тогда я был еще молод, всего только прапорщик, и потому поглядел "на все это" мельком и слегка; тем не менее, кое-что я помню.
Помню одну картину, которая меня особенно поразила. Она помещалась в главной зале, прямо против входной двери; сверх этого, она была таких огромных размеров, что занимала чуть не всю стену, и только два небольших, сравнительно с нею, портрета помещались по бокам ее.
"У раскрытой рояли сидит молодая девушка. Ее руки пробегают по клавишам, ее взор устремлен на лежащие перед ней на пюпитре ноты, но не то занимает ее. Изящная головка, чуть повернута в сторону, чтобы лучше слышать то, что шепчет ей стоящий позади ее и грациозно наклонившийся над ней красивый, стройный брюнет во флигель-адъютантском мундире; чудная улыбка, неожиданно появляющаяся на ее губах; легкий румянец, вспыхивающий на щеках ее; глубокий, томный взор счастливой влюбленной - все это слишком ясно говорит о том, что думает, что чувствует она, что занимает ее в эту минуту.
А он, счастливый и восхищённый, глядит на нее упорным, страстным взглядом, глядит и не может оторваться от нее, не может отвести глаз от нее, и слова любви, которые он шепчет ей, льются, льются одно за другим нескончаемой вереницей, помимо собственной его воли, помимо собственного его сознания"...
Я долго любовался картиной: оба они и сейчас стоят предо мною, как живые.
- Кто это? - обратился я, наконец, к управляющему.
- Это - граф и графиня, - отвечал он, - когда они были еще молодыми женихом и невестой. Картина эта заказана была в Италии, - он назвал художника, - и графу стоила больших денег. А вот это, - он указал на висевшее по бокам картины два портрета, из которых на одном был изображен гвардейский улан, на другом гусар, - оба красавцы собой, - это дети графа; оба убиты на дуэли.
Сам граф, как мне говорил управляющий, жил почти постоянно за границей и только иногда заезжал невзначай в свое имение. На этот последний случай держали всегда в образцовом порядке отличную свору охотничьих собак: граф любил охотиться и, кажется, больше для этого приезжал в свое имение.
Возвращаюсь к рассказу о Королинских.
На другой день, рано утром, ко мне явился лакей от Королинских и сказал, что "меня ждут к завтраку". Я немедленно оделся и поехал. В столовой, куда меня провели, я застал всё семейство, за исключением Николая Ивановича. Меня, очевидно, дожидались, так как уже была подана закуска, а на другом столе хлопотали за самоваром.
- Без вас и аппетиту не было, - любезно объяснила мне Королинская.
- А у меня к вам большая просьба, - сказала Аделаида Николаевна, сидевшая рядом со мной. Вы хорошо знакомы с нашим имением, и потому, вероятно, вас не затруднит указать мне хороший пейзаж, который бы мне стоило срисовать.
- Что касается до ваших окрестностей, то они представляют из себя почти сплошную степь: плоскую, ровную. Ни рек, ни речек, почти не видно, леса попадаются сравнительно редко. Но если вы позволите, я укажу вам пейзаж, который вам приходится видеть не один раз на дню, и который, на мой взгляд, вполне достоин служить сюжетом для нового произведения вашей кисти.
- Ах, я очень буду рада. Скажите, пожалуйста.
- Мне кажется, вид пруда с его островками, мостиками и горками, если взять его с того места, где мы вчера садились в лодку, представляет из себя чудный ландшафт. Если к этому прелестному ландшафту прибавить лодку с двумя красавицами и Филимоном Парамоновичем, то картина, несомненно, еще более выиграет от этого и произведет поразительный эффект.
- Я охотно принимаю ваше предложение, Василий Сергеевич, и завтра мы с вами, вместо военной съемки, займемся глазомерной. Надеюсь, вы не откажете мне присутствовать при начале моей работы и давать необходимые указания?
- От последнего отказываюсь заранее, как совсем не компетентный судья в делах подобного рода, но присутствовать при вашей работе сочту за особенное для себя удовольствие и потому не премину им воспользоваться.
- Maman, - сказала Аделаида Николаевна, - с завтрашнего дня я и Василий Сергеевич отправляемся к пруду и начнем рисовать эскиз с натуры. Он утверждает, что получится великолепный ландшафт.
- В самом деле, Аделаида, - отвечала мать, - ты вот никак не найдешь сюжета для новой картины, а отчего? Конечно, от того, что нам здесь все слишком "пригляделось". Я и сама нахожу теперь, что вид пруда действительно великолепен. Да зачем откладывать до завтра? Можно, я думаю, начать работу после завтрака.
Так мы и сделали. С этого дня я стал "постоянным сотрудником" Аделаиды Николаевны, хотя все "мое сотрудничество" сводилось только к тому, что мы вдвоем очень оживленно болтали на темы, не имеющие никакого отношения к нашей главной задаче.
Так незаметно пролетела неделя. В субботу ландшафт был окончен и вышел так хорош, что привел всех в восторг.
В этот же день Королинская, прощаясь со мной, сказала: - Завтра воскресенье, и я отправила сказать в село, чтобы служили позднюю обедню. Так как до села 10 верст, то приезжайте пораньше, чтобы нам всем вместе ехать к обедне; завтра же, кроме того, мои дочери собираются ехать верхами на нашу ферму, и вы обязаны сопровождать их, во что бы то ни стало.
Лошадь для вас уже приготовлена, и потому беспокоиться вам не о чем. Дети убедительно просят вас не отказать сопровождать их в этой поездке, тем более, что скоро мы уезжаем в Петербург.
Я, конечно, благодарил и обещал быть. - Не вы, а мы должны благодарить вас за то, что вы, даже в ущерб вашим служебным занятиям, составляете нам приятное общество и не позволяете скучать в такой глуши и с таким мрачным мужем, как мой. Итак, до завтра.
Однако случилось нечто такое, чего я никак не ожидал, чего и предполагать не мог. А именно, когда я вышел в переднюю, меня, к крайнему моему удивлению, встретил там Королинский с каким-то свертком в руках.
- Вот все сведения, - сказал он, - какие я обязан был доставить вам; они проверены мною лично и подписаны. Теперь, когда ваша работа окончена, я попрошу вас "больше к нам не приезжать", тем более что мое семейство собирается в Петербург, и вы своим присутствием будете только мешать им собираться. Прощайте.
С этими словами Королинский скрылся.
Признаюсь, этого уж я от него никак не ожидал и в первую минуту не нашелся бы, что и ответить, но он и не желал меня, очевидно, слушать, так как скрылся, прежде чем я успел ответить что-нибудь со своей стороны.
Делать нечего, я вышел, сел на дрожки, дожидавшиеся меня, и поехал в деревню. Там встретил меня управляющий.
- Извините, - начал он, заметно конфузясь, - Николай Иванович просят передать, чтобы вы "очистили квартиру, а также просят сдать, если можно, сейчас мебель и лошадь".
Мне очень неприятно исполнять это поручение, но что вы хотите? - он даже развел руками: - это положительно деспот и чрезвычайно грубый человек, - наконец нашелся он, - я сам скоро ухожу от них, сил нет никаких служить долее.
Я был очень взволнован, но спокойно отвечал управляющему, что "он может получить требуемое сейчас же", а сам немедленно уехал к казенным крестьянам, в село Благовещенское, в 16 верстах от имения Королинского.
По приезде в Благовещенское, я позвал старосту и просил отвести мне избу. Он предложил мне свою, чем я и остался очень доволен.
На следующее утро, когда мой денщик только что подал мне самовар, я увидел в окно всадника, мчавшегося во весь карьер по направлению к нам. Через минуту я узнал в нем лакея Королинских. Он доставил мне следующее письмо:
"Добрейший Василий Сергеевич! Мы были ужасно удивлены, услыхав о вашем неожиданном отъезде из деревни - за 16 верст от нас. Я не знала, чем объяснить себе такое странное с вашей стороны поведение, а дети просто заплакали.
Догадываясь, однако, что могло послужить причиною вашего отъезда, я пошла к мужу и узнала все.
Вы не можете себя представить, как мы были возмущены этой второй его "дикой и грубой выходкой". Я высказала ему всё, что вызвало во мне его "низкий поступок" с вами. Сказала, что буду "за него просить извинения у вас"; ему не велела показываться к нам на глаза, а сидеть в своей берлоге. Я и дети просим вас "забыть", если можно, поступок мужа и приехать сию же минуту к нам.
В церковь мы, конечно, опоздали, но для поездки на ферму время еще не ушло. Вслед за верховым посылаем коляску, в ней вы и приезжайте. Е. К.".
Я еще не докончил чтения письма, когда подъехала коляска. Через час я был у Королинских. Они встретили меня на крыльце, пожимали мне руки и выражали, как могли, свою благодарность, что я не отказался приехать. Во время завтрака дочери спросили у меня при Королинской, - что заставило меня уехать так неожиданно?
- Причиной отъезда была, - отвечала за меня Королинская, - ужасная дерзость, которую позволил себе ваш отец. Прошу вас, дети, никогда не напоминайте мне об этом его возмутительном поступке. Постарайтесь лучше забыть обо всех этих неприятностях и позаботьтесь о предстоящей прогулке.
Дочери ушли, мы остались вдвоем.
- Вы не поверите, Василий Сергеевич, - начала Королинская, - каково здесь наше положение. И я и дочери привыкли бывать постоянно в высшем обществе, привыкли видеть себя окруженными милыми, любезными и приятными людьми; мы приезжаем сюда, чтоб отдохнуть хоть немного от шумной столичной жизни, подышать на свободе чистым воздухом, и что же?!
Не успела я приехать сюда, как начинается брань, упреки, всевозможные неприятности и дерзкие, возмутительные поступки на каждом шагу. И так идет с самого дня нашей свадьбы. Если бы не Петербург, не петербургское общество и не мое положение при дворе, не будь дочерей, я положительно не знаю, что бы это такое было, что бы я стала делать.
Ведь вечно жить с этим грубым, тяжелым и необразованным человеком это такая мука, какой вы себе и вообразить не можете. Впрочем, вы и сами, к сожалению, имели не один случай убедиться в справедливости того, что я говорю, но вы еще его не знаете, вы не знаете еще, что это за человек.
После этого она высказала желание "видеть меня в Петербурге", но здесь разговор наш должен быль прекратиться, так как вошедший в это время лакей доложил, что "барышни готовы и ждут меня". Через несколько минут мы выезжали уже верхами на ферму. Осмотрев ее, отличавшуюся образцовым порядком, мы потребовали себе молока, творогу, сливок и чёрного хлеба. Нас провели в отдельную чистую комнату, где нас, должно быть, уже ждали, и подали все требуемое.
Приехали мы назад уже поздно, когда вечерело. Николай Иванович к обеду не вышел, и кушанья подавали ему в кабинет. После обеда я стал прощаться.
- Я вас ни за что не пущу, - сказала Королинская: вам приготовлена квартира во флигеле. Я объявила мужу, что вы будете жить здесь у нас до нашего отъезда.
Отказаться не было никакой возможности, - это сказано было самым категорическим тоном, не терпящим никаких возражений.
После этого она сказала мне: - Сегодня вы, конечно, устали, и поэтому теперь я вас отпускаю. Желаю вам спокойной ночи и прошу непременно к утреннему чаю,- без вас пить не будем.
Следующие 4-5 дней, остававшихся до отъезда Королинских, прошли так же незаметно, как и предыдущие: мы катались на лодке, на лошадях, занимались пением, музыкой. Наконец настал и день отъезда.
С самого утра поднялась суматоха, начались сборы и приготовления к отъезду. К крыльцу поданы были экипажи. Прислуга хлопотала около них, принимая чемоданы и укладывая их поудобнее. Перед отъездом подан был завтрак. Все сидели какие-то молчаливые, сосредоточенные и несколько грустные. Королинская отдавала последние приказания.
Наконец, после завтрака, когда нам объявили, что "все готово к отъезду", Королинская, совсем одетая по-дорожному, и я вышли на крыльцо. Там собралась вся дворня "проститься с барыней и барышнями"; там ждал нас и Королинский. При виде меня он немного нахмурился, но подошел и подал мне руку.
- А обещание? - сказала ему Королинская. Он еще раз подал мне руку и попросил извинений.
- Я давно уже всё забыл, - отвечал я: - не извольте беспокоиться.
Затем Королинская обратилась ко мне: "Ваша коляска, которая отвезет вас в Благовещенское, будет следовать за нами, а потому вы садитесь к нам и проводите нас до границы нашего имения".
Я, конечно, поспешил выразить свое удовольствие по поводу этого.
Вслед за этим она и дочери холодно простились с Королинским и стали усаживаться. Я сел рядом с Королинской, дочери её сели против нас. Так проехали мы верст 5, и здесь я с ними простился, пожелав им "счастливого пути" и получив также с их стороны всевозможные пожелания. Оттуда я поехал прямо в Благовещенское.
С тех пор прошло много лет, я совсем потерял из виду Королинских, да и почти забыл о них.
Однажды, это было уже 1880-х годах, когда я окончательно поселился в Москве, меня назначили присяжным заседателем. В свободную от наших занятий минуту я разговорился со своим соседом. Оказалось, что он из Тамбовской губернии и притом из Елатомского уезда. Я воспользовался этим случаем и спросил о Королинском.
- Королинский, вы говорите? - воскликнул живо мой собеседник, - разве вы его знали? Он ужасно кончил: в самый день объявления воли он был убит собственными крестьянами.
Мне хотелось узнать подробности, но обстоятельства на этот раз помешали.