Рубиновый венец 145
— Скоро начнётся осень, и вам, милая, придётся бывать на балах и мероприятиях. Я не думаю, что Мезенцевы позволят своему сыну долго служить на занимаемой должности — это уже вопрос престижа и лицо семьи. Поэтому вы совсем скоро будете вращаться в самых высоких кругах общества, и вам необходимо соответствовать фамилии. Поэтому берите уроки и готовьтесь к своему первому балу. А он, поверь мне, уже не за горами, - говорила Тамара Павловна Дарье.
Дарья смущённо улыбалась: мысль о балах, о множестве чужих людей, от которых будет зависеть и положение её мужа, и её собственное будущее, пугала её.
— Я не думаю, — продолжала Тамара Павловна, — что Мезенцевы долго станут терпеть службу Алексея на его нынешнем месте. Это уже вопрос чести. Уж поверьте, не пройдет и года, как Александр Львович сделает всё, чтобы сын получил пост повыше. А вместе с этим появятся и новые круги общения. Вы должны быть к этому готовы.
Дарья кивнула, хотя сердце её билось тревожно.
Дарья вздохнула и посмотрела в окно на тихий вечер. Она понимала: впереди её ждёт новая жизнь, и спрятаться от неё уже невозможно.
- Ты скоро будешь блистать на балах, - прошептал однажды Алексей, обнимая жену. – Тебя будут приглашать кавалеры, а я буду ревновать.
Дарья слушала мужа и улыбалась, хотя сердце у неё слегка замирало. Да, в словах Алексея звучала ласка и нежность, но сама мысль о балах, о том, что придётся предстать перед множеством чужих глаз, — всё это её пугало. Она сжала его руку и тихо сказала:
— Я вовсе не стремлюсь в свет, Алексей. Мне бы только с тобой и с Павлушей быть рядом, и больше мне ничего не нужно.
— Глупенькая, — смеялся он, прижимая её к себе. — Ты у меня самая лучшая. И если честно, я вовсе не горю желанием делить твою улыбку с другими. Боюсь, появятся поклонники, и тогда мне придётся защищать твою честь.
Он сказал это легко, с улыбкой, но в глазах его блеснула искорка ревности, и Дарья это заметила.
— Соперников у тебя никогда не будет, — твёрдо ответила она. - Я хочу показать тебе ту серьгу, о которой рассказывала.
Дарья принесла из шкатулки сережку — одинокую, тяжёлую, с рубиновым горящим камнем, которая осталась у неё от матери. Она положила украшение на ладонь мужа, и рубины засверкали в свете лампы.
Алексей долго смотрел на серьгу, переворачивал её, словно пытаясь угадать судьбу этих камней.
— Это реликвия, Даша. И её тайна не должна пропасть. Придёт время — и мы непременно узнаем, куда исчезли венец и вторая серьга. Я обещаю тебе.
Он вернул украшение жене, а сам прижал её к себе и повторил:
— Ты у меня не просто самая лучшая, ты моя любимая. И всё, что было потеряно, мы вернём, когда придёт срок.
Дарья тихо кивнула. В глубине души она знала: Алексей сдержит слово.
Слухами Петербург жил охотно и жадно, особенно, когда речь шла о семьях вроде Мезенцевых. Сначала осторожные перешёптывания в гостиных — «слышали ли вы?» — потом полуслова за ужином, лёгкие намёки, и вот уже господа говорят о том, что младший Мезенцев женился, не спросив совета родителей. И будто бы невеста — не из знатного круга, а из простых, почти безродная. А дальше — и вовсе сенсация: будто у него уже есть ребёнок.
Впрочем, многие не верили, что слух о ребёнке — правда. Считали, что это всего лишь злые языки приукрасили историю, чтобы сделать её ещё громче.
Но одно было несомненно: имя Алексея Александровича было теперь на устах у всех.
Когда об этих разговорах доложили Александру Львовичу, он почувствовал, что кровь бросилась в голову. Никогда за всю историю рода Мезенцевых подобных слухов не бывало. Их имя всегда было синонимом порядка, достоинства и почтения. Никогда никто не смел даже намекнуть на скандал в их доме. А теперь — он, глава семьи, вынужден слышать пересуды о том, что его сын женился на какой-то девице без имени и рода.
Александр Львович ходил по кабинету взад и вперёд, тяжело дыша. Ему претило само сознание, что общество, этот беспощадный судья, теперь имеет право обсуждать его семью. Он ясно понимал: позволить этому продолжаться - нельзя. Каждое слово, произнесённое в салоне или в клубе, каждое замечание били по его имени, по фамилии, которую он обязан был хранить в чистоте.
Он остановился у окна, сжал руки за спиной и глухо проговорил:
— Нет, так дальше быть не может.
В этот момент он твёрдо решил: вопрос с сыном и его женой должен быть поставлен ребром. Либо Алексей вернёт честь семьи и подчинится, либо… Александр Львович не договорил мысль даже самому себе, но внутри у него зрела холодная решимость.
Он был человеком старой закалки и понимал: если общество почувствует слабость, если дать этим разговорам ход, завтра его дом перестанет быть оплотом, каким был всегда.
**
Наталья Петровна восстанавливалась мучительно медленно. Дни тянулись один за другим, и, хотя врачи говорили о признаках улучшения, сама она этого не чувствовала. Силы возвращались с неохотой, каждый шаг давался с трудом, каждый новый день приносил усталость и слёзы. Она плакала часто, иногда без причины, но слёзы эти были не облегчением, а тяжким грузом.
В глубине души она понимала: болезнь её питается не только немощью тела, но и теми мыслями, что не давали ей покоя. Чем дольше продолжалась разлука с сыном, чем реже он появлялся в доме, тем сильнее ожесточалось её сердце. Каждый день без его голоса и весточки только разжигали в ней чувство, похожее не на обиду, а на злость.
Она помнила, как ещё недавно Алексей был её утешением, её гордостью, её радостью. А теперь? Теперь он приходил редко, говорил мало, и всё его внимание принадлежало другой. Другой женщине — девчонке, чужой, ничтожной в её глазах. Наталья Петровна чувствовала, что эта девка украла у неё сына, отняла его любовь, его доверие, сделала её, мать, лишней в его жизни.
Она ненавидела Дарью — так, как только женщина может ненавидеть соперницу. Пусть та и не была соперницей в обычном смысле слова, но ведь именно из-за неё рушилось всё то, что Наталья Петровна строила годами: уважение, спокойствие, единство семьи. Теперь она была готова на любые шаги, лишь бы избавиться от этой девицы.
Но действовать мешали две вещи: здравый смысл её мужа и собственная физическая слабость. Александр Львович, хотя и сердился на сына, но оставался хладнокровен. Он говорил, что пока нужно выждать, что не стоит торопиться с решением. «Спешка — всегда враг», — повторял он, и Наталья Петровна, скрепя сердце, молчала. А болезнь сковывала её тело, не давая возможности подняться и самим фактом своего существования будто держала её в пределах постели и комнаты.
**
Алексей Александрович появился в родительском доме спустя недели три после того, как ушёл. Слуги растерянно суетились в коридоре, кто-то торопливо сообщил наверх: «Барин приехал». Наталья Петровна, услышав шаги сына, оживилась, поднялась, но, сделав два шага, вынуждена была опуститься обратно в кресло.
— Алёша, наконец-то… — пролепетала она и сразу же залилась слезами. — Я болею, я очень болею. Твой уход меня скосил, довёл до болезни. Я несчастна, ты сделал меня несчастной матерью.
Она заламывала руки, голос её то повышался, то срывался в жалобный шёпот.
Алексей стоял перед нею бледный, с опущенными глазами. Он чувствовал вину, но изменить что-то не хотел и не собирался.
— Матушка, поймите, — сказал он ровно, почти тихо. — У меня теперь своя семья. И рано или поздно всё равно это случилось бы. Я женился и покинул бы ваш дом. Так устроена жизнь.
— Жизнь? — Наталья Петровна вскрикнула и откинулась на спинку кресла. — Да разве так живут? Разве ради этого я берегла тебя, растила, молилась за тебя? Разве не мечтала я найти тебе достойную партию? Я бы отдала все силы, чтобы обустроить твоё счастье. А что ты сделал? Женился на нищенке, без рода, без имени. Унизил и себя, и нас. Позоришь семью!
— Мама… — Алексей поднял глаза, но слов не нашёл.
— Да мало того, — продолжала она, будто не слыша его. — Ты ещё и учёбу отложил. Служишь где? На самом низу! Сын Мезенцева — и на низшей должности! — в голосе её звенело отчаяние. — Разве этого я хотела тебе?
Алексей молчал. Он смотрел на мать и видел перед собой измученную женщину, чьи слова рождались не только из злости, но и из страха. Страха потерять сына, страхa оказаться осмеянной, униженной перед светом. И от этого вина в груди становилась только тяжелее, но уступать он не собирался.
Он медленно сказал:
— Матушка, я сделал свой выбор. Дарья моя жена. И я отвечаю теперь за неё. Вы можете злиться, но назад дороги нет.
Наталья Петровна закрыла лицо руками и долго рыдала. Комната наполнилась её всхлипами. Алексей подошёл, хотел коснуться её плеча, но рука замерла в воздухе. Между ними пролегла та самая пропасть, которую он уже не мог перешагнуть.
Тёплого разговора между матерью и сыном так и не вышло. Алексей простился холодно, пожелал здоровья и ушёл. Александр Львович всё ещё был на службе, и потому сына он не увидел.
Наталья Петровна осталась одна, вновь в слезах. Она с трудом дождалась мужа, и, едва он переступил порог, снова заговорила жалобным голосом:
— Он был здесь, Алёша… И снова одно и то же. Не слушает меня, не хочет слышать. Упрям, как никогда. Своего решения менять не собирается.
Александр Львович молча выслушал её, прошелся по комнате.
— Наталья, — сказал он спокойно, но твёрдо, — не ему менять решение. Нам.
Она вспыхнула:
— Как это — нам? Ты ведь сам был против!
— Был. Но теперь поздно. — Александр Львович сел в кресло, посмотрел прямо на жену. — Уже до меня дошли слухи. В Петербурге говорят, что наш сын женился. И люди обсуждают это открыто.
— Сплетни! — вскинулась Наталья Петровна.
— Нет, не сплетни, — покачал он головой. — Факты. И чем больше мы будем закрывать глаза, тем громче будет шум. А чиновнику моего ранга подобное обсуждение очень вредно. Ты понимаешь?
Наталья Петровна закрыла лицо руками. Она тяжело дышала, но возражать было нечего: муж сказал то, что и сама она знала, — в свете уже шептались.
Александр Львович поднялся, прошелся по комнате.
- А еще говорят, что у нашего сына ребенок.
Слова, что он сам произнёс, отдавались в ушах тяжёлым гулом: «У нашего сына ребёнок». Наталья Петровна сидела в кресле бледная, как полотно, и сжимала платок.
— Ребенок? Ты сошел с ума. Какой ребенок? Ты понимаешь, что это значит? — прошептала она, едва переводя дыхание. — Все будут смеяться. Мальчишка погубил себя и нас вместе с собой…
Александр Львович резко остановился:
— Хватит! — голос его был твёрд. — Ты думаешь только о себе. А я думаю о том, что сын мой уже взрослый. Он сделал шаг, и оттуда нет возврата.
— Ты больна, и разговоры тебя только мучат. Но я не могу закрывать глаза. Общество уже судачит, а мы сидим и делаем вид, словно ничего не случилось. Это неприлично и опасно.
Он подошёл к жене, взглянул на неё внимательно.
— Я поеду к Алексею завтра же. Разговор должен состояться.
— Ты поедешь сам? — спросила Наталья Петровна с надеждой, будто желала оттянуть неизбежное.
— Сам, — коротко ответил он. — После службы сразу к нему. Он оставил адрес, я помню.
— Лежит на столе, — с горечью сказала Наталья Петровна. — Никогда бы не подумала, что он нам понадобится.
— А надо было думать, — сурово заметил Александр Львович. — Теперь поздно жалеть.